— Куда ты собрался? В пакете оливье, между прочим, потечет сейчас.
Я стояла в коридоре, загораживая собой проход на кухню. В руках — банка горошка и тяжелый пакет с картошкой. Двадцать девятое декабря. Самое «пекло».
Игорь застегивал куртку. Молния заедала, он дергал её, пыхтел, лицо красное, злое.
— Пусти, Лен.
— Куда пусти? Мы елку не достали. У матери давление, звонила три раза. А ты?
Он выпрямился. Посмотрел на меня так, будто я не жена ему двадцать лет, а контролер в метро. Чужой, неприятный человек.
— Новый год я у друзей проведу! Не маленький, отчитываться не буду! — отрезал муж.
Дернул замок, собачка жалобно хрустнула, но поддалась. Дверь хлопнула. С потолка, прямо на мой свежевымытый пол, посыпалась мелкая известка.
Я осталась стоять. Пакет оттягивал руку. В животе заворочался холодный, липкий ком. У друзей? У каких друзей? Серега с радикулитом лежит, Пашка уехал в Тайланд.
В тишине квартиры отчетливо гудела стиральная машина. Начинался отжим.
***
На кухне пахло вареной морковью и безысходностью. За окном — серое, низкое небо, словно грязная вата. Типичный декабрь: ни снега, ни радости, одна слякоть и реагенты на сапогах.
Я села на табуретку. Оливье, значит. У друзей.
Первая мысль была банальной, как дешевый сериал по «России-1». Баба.
Ну а что еще? Ему сорок восемь. Седина в висках, бес в ребро, классика жанра. Наверное, молодая. Какая-нибудь администраторша из его автосервиса. Или бухгалтерша.
Я встала, механически начала чистить картошку. Кожура падала в раковину длинными спиралями.
«Не маленький».
Смешно.
Последние полгода он сам не свой. Телефон экраном вниз кладет. В ванную с ним ходит. Пароль сменил — раньше был год рождения сына, теперь что-то сложное, пальцы так и бегают.
А запахи?
Я принюхалась к своим рукам. От них пахло хозяйственным мылом. А от него в последнее время пахло... странно. Не духами. Не чужой пудрой.
Холодом. Сыростью. И чем-то еще, едва уловимым, сладковатым.
«В гараже был», — бурчал он, возвращаясь затемно.
В каком гараже? Машину мы продали два года назад, чтобы закрыть ипотеку за студию сыну. Гараж стоял пустой, сдавался каким-то мужикам под склад резины.
Вечером он вернулся молча. Прошел в спальню, не разуваясь.
— Ты где был? — спросила я. Голос сел, звучал жалко.
— Дела.
Он бросил на тумбочку ключи. Звякнуло громко, неприятно. Рядом с ключами упал чек. Мятый, затертый клочок бумаги.
Я дождалась, пока зашумит вода в душе. Сердце колотилось где-то в горле. Взяла чек.
«Аренда. ИП Скворцов». Сумма небольшая. И дата — сегодняшняя.
Аренда чего? Квартиры для утех?
В душе вода стихла. Я сунула чек обратно, но промахнулась. Он спланировал под кровать. Доставать было поздно — Игорь вышел, обмотанный полотенцем. Бледный, худой, с торчащими ключицами.
Посмотрел на меня. В глазах — пустота.
— Я спать. Свет не включай.
Я легла рядом, глядя в темноту. За стеной выли соседи — опять караоке завели. «Рюмка водки на столе...».
Что я сделала не так? Борщ свежий. Рубашки глаженые. Не пилю, не требую шуб. Живем как люди.
А он — «отчитываться не буду».
***
Тридцатое число прошло в тумане. Я что-то резала, варила, мыла. Сын позвонил, сказал, что не приедет — сессия, пересдачи, да и с девушкой хотят побыть.
— Ну ладно, Артем, — сказала я. — Мы с отцом вдвоем посидим.
И осеклась. Не посидим.
Игорь ходил по квартире тенью. Собирал сумку. Бросил туда свитер, теплые носки, банку кофе.
— Ты серьезно? — спросила я, глядя на его сборы. — Ты правда уйдешь?
— Я сказал уже.
— К кому? К этой своей... Скворцовой?
Он замер. Медленно повернулся.
— К какой Скворцовой?
— Чек я видела. Аренда. Шлюху снял или хату для нее?
Игорь вдруг рассмеялся. Сухо, лающе.
— Дура ты, Ленка. Какая шлюха...
Он застегнул сумку.
— Я просто хочу побыть один. Понимаешь? Один. Без твоих салатов, без "Голубого огонька", без тещиных звонков. Просто тихо чтобы было.
— У нас тихо! — крикнула я.
— У нас не тихо. У нас... душно.
Он ушел тридцать первого, в четыре часа дня. Когда на улице уже сгущались ранние сумерки, а в окнах напротив загорались гирлянды.
Я осталась одна. На столе — миска с оливье, накрытая тарелкой. В духовке — курица, которую я так и не включила.
Села. Тишина давила на уши. Слышно было, как в коридоре капает кран — прокладку надо менять, он обещал месяц назад. Не поменял.
Один, значит. Отдохнуть.
Вранье. Мужики не уходят в никуда, чтобы пить кофе в одиночестве. Всегда есть кто-то, кто греет им уши и постель.
Злость поднялась волной. Горячая, злая обида. Я двадцать лет ему носки штопала, я его язву лечила, я кредиты на себе тащила, пока он работу искал! А ему — душно?
Я вскочила. Оделась быстро, как пожарный. Пуховик, шапка набекрень, сапоги — молния на правом разошлась, да и черт с ней.
Я знала, где этот ИП Скворцов. Гугл знает все. Это не квартиры. Это старые ангары на окраине, в промзоне. Склады, боксы, черт знает что.
Зачем ему туда?
Такси ехало долго. Водитель, усатый мужик в кепке, пытался шутить про пробки и подарки, но я смотрела в окно. Там проплывали серые панельки, грязные сугробы, мигающие вывески «Продукты 24».
— Приехали, хозяйка. Дальше шлагбаум, не пускают.
Я вышла. Ветер тут был злее, пронизывал до костей. Промзона. Ряды ржавых гаражей, бетонный забор, лай собак где-то вдалеке.
Пахло гарью и мокрым железом.
Я пошла вдоль рядов. Номера были написаны кривой краской. 45, 46...
У одного из боксов стояла знакомая фигура.
Игорь.
Он не видел меня. Он возился с замком ржавой, железной двери. Рядом, на снегу, стояла его сумка.
Никакой машины. Никакой бабы.
Он открыл дверь, нырнул внутрь. Я подождала минуту, перевела дух. Ноги промокли, в правом сапоге хлюпало.
Подошла. Дверь была приоткрыта.
Я толкнула створку.
Внутри было холодно, почти как на улице. Тускло горела одна лампочка под потолком. Посреди бетонного пола, на расстеленной газете, стояла маленькая газовая горелка. На ней кипел чайник.
Рядом — раскладной стул. На нем — та самая банка кофе и пачка дешевого печенья «Юбилейное».
А в углу...
Я моргнула.
В углу стоял огромный, наполовину собранный макет железной дороги. Рельсы, крошечные домики, вагончики.
Игорь сидел на корточках перед этим макетом. Он держал в руках крошечный пинцет и приклеивал семафор.
Он был в куртке, в шапке. Пар шел изо рта.
— Игорь? — тихо позвала я.
Он вздрогнул так, что пинцет вылетел из рук. Обернулся.
В его глазах я увидела не страх, не вину. Я увидела ужас подростка, которого мама застукала за чем-то постыдным.
— Ты... ты как здесь? — прохрипел он.
Я шагнула внутрь. Огляделась. Стены голые, бетонные. Ни дивана, ни стола. Только этот макет, занимающий почти все место.
— Это что? — спросила я, указывая на паровозики.
Он поднялся, отряхивая колени. Вид у него был жалкий и вызывающий одновременно.
— Это железная дорога. Немецкая.Я... я в детстве мечтал.
— И ты здесь... встречаешь Новый год? С паровозиком?
— Да! — вдруг крикнул он, и голос его сорвался. — Да! С паровозиком! Потому что он молчит! Потому что ему не надо на шубу, не надо теще звонить, не надо соответствовать! Я здесь сам себе хозяин! Хочу — рельсы кладу, хочу — мост строю!
Он тяжело дышал.
— Я этот гараж три месяца снимаю. По вечерам прихожу. Клею.
— А деньги?
— Калымил. Левачил в сервисе. Тебе не говорил, потому что... потому что ты бы сказала: «Лучше бы кран починил». Или «Артему нужнее».
Я молчала.
Правда ударила под дых сильнее, чем если бы я нашла здесь любовницу в кружевном белье.
Любовницу я бы поняла. Это физиология. Предательство тела.
А это... Это было предательство души. Он сбежал от нашей жизни в игрушечный мир. Потому что реальный мир, который мы строили вдвоем двадцать лет, стал для него тюрьмой.
— Иди домой, Лен, — тихо сказал он. — Иди. Я не вернусь сегодня. Не могу.
Я посмотрела на него. На его красные от холода руки. На пар изо рта. На недоклеенный семафор.
На столе остывал чайник. Пачка печенья была сиротливо надорвана.
Вот она, его свобода. Холодный бетонный мешок и иллюзия контроля над жизнью.
Мне стало так жалко его. И себя. И нас, дураков старых.
Мы ведь любили друг друга. Когда-то. Пока быт не сожрал, как ржавчина этот гараж.
Я вздохнула. Расстегнула куртку.
— Холодно тут у тебя, хозяин.
Игорь настороженно смотрел на меня.
— Иди, Лен.
— Куда я пойду? Ночь на дворе, такси не вызовешь, цены тройные.
Я подошла к столу. Достала из кармана телефон, посмотрела на экран. 23:15.
— У тебя кружка вторая есть?
— В сумке. Пластиковая.
— Доставай.
Он стоял, не двигаясь.
— Лен, ты не начнешь сейчас? Пилить?
— Не начну.
Я присела на корточки перед макетом.
— Это станция?
— Это Берлин-Центральный, — буркнул он, копаясь в сумке. — Масштаб 1:87.
Он достал стаканчик. Налил кипятка. Бросил ложку растворимого кофе.
Мы сидели на бетонном полу, подложив под задницы какие-то картонки. Пили мерзкий, горький кофе.
— Печенье будешь? — спросил он.
— Буду.
— Знаешь, — сказал Игорь, глядя на крошечный поезд, — я хотел сделать так, чтобы он по кругу не ездил. Чтобы путь был... в никуда. В туннель и всё.
— Зачем?
— Чтобы хоть кто-то мог уехать отсюда навсегда.
Я откусила печенье. Оно было сухим, крошилось.
— Кран течет, — сказала я.
Он напрягся.
— Я знаю. Я прокладку купил. Она в кармане зимней куртки лежит, забыл достать.
— Ладно. Поменяешь потом.
В полночь где-то далеко, за стенами ангара, начали бахать салюты. Мы чокнулись пластиковыми стаканчиками с кофе.
— С Новым годом, — сказал муж.
— С Новым годом, — ответила я.
Потом он включил тумблер. Маленький локомотивчик загудел, дернулся и побежал по рельсам. Свет его крошечного прожектора выхватывал из темноты пластмассовые ели и картонные домики.
Игорь улыбался. Впервые за полгода он улыбался по-настоящему.
Я смотрела на него и думала, что мы оба маленькие. Просто притворяемся взрослыми. И иногда нам всем нужно спрятаться в гараже, чтобы не сойти с ума.
— Слушай, — сказала я, когда поезд пошел на третий круг. — А вокзал криво стоит.
— Где? — всполошился он.
— Ну вот же. Фундамент просел. Клей есть?
Он протянул мне тюбик.
— Держи. Только аккуратно, он пальцы намертво схватывает.
— Разберусь. Не маленькая.
Мы клеили вокзал до двух ночи. А потом спали, прижавшись друг к другу на разложенных куртках, потому что так было теплее. И от него пахло не холодом и сыростью, а просто мужем. Родным, бестолковым, моим.