Почему же так нелепо вышло? Из-за какого-то крошечного прыщика. Вся эта Мистерия, которой он жил последние годы, семитысячный хор на берегу Ганга, храм из драгоценных камней, преображение мира - все рухнуло в один миг. Неужели правда, что великие замыслы гибнут от пустяков?
Татьяна Федоровна осторожно поправила подушку под головой Александра Николаевича и отошла к окну. За стеклом серел апрельский московский вечер, и где-то там, в Большом Николопесковском, шла обычная будничная жизнь.
А здесь, в этой квартире, на втором этаже, которую они снимали уже третий год, жизнь медленно и неотвратимо уходила. Семь дней. Ровно семь - его любимая цифра. Словно сама судьба не могла обойтись без мистического знака.
«Казалось бы, что такое фурункул на губе?» — подумала она, прислушиваясь к тяжелому дыханию мужа.
Тот самый «треугольник смерти», о котором говорили врачи. Носогубная складка, верхняя губа - опаснейшее место, где вены напрямую связаны с мозгом. И он, всегда такой чистоплотный, такой внимательный к своей внешности, не удержался. Выдавил.
А теперь вот сепсис, заражение крови, и доктора только руками разводят.
Впервые она увидела Александра Николаевича тринадцать лет назад, в ноябре 1902 года. Вернее, не увидела, она его услышала.
Ей было девятнадцать, и она уже несколько лет безоглядно любила его музыку, хотя самого композитора никогда не встречала. Брат Борис, гостивший в Москве, устроил им встречу в гостинице «Принц». Таня нарочно приехала из Витебска только затем, чтобы познакомиться с кумиром.
И вот он вошел...мужчмна небольшого роста, изящный, в безукоризненно сшитом сюртуке. Усики аккуратно подкрученные, пробор идеально ровный. В движениях какая-то особая нервная энергия, будто пружина внутри все время готова распрямиться.
Он заговорил, и Таня сразу почувствовала, что этот человек видит мир совсем не так, как все. Он говорил о синтезе искусств, о том, что музыка должна соединиться со светом и цветом, о преображении, которое ждет человечество.
«Может, я сумасшедшая, — думала она тогда, слушая его, — но ведь он прав. Он видит то, что другим не дано».
А он смотрел на нее, и в карих глазах плескалось удивление, наконец-то кто-то понимает! Не отмахивается, не крутит пальцем у виска, как его жена Вера Ивановна, а понимает. Таня тогда и представить не могла, что эта первая встреча перевернет всю ее жизнь.
Вера Ивановна... Татьяна невольно поморщилась, вспоминая ее.
Талантливая пианистка, золотая медалистка консерватории, ученица дяди Павла. Всего на три года старше самой Тани. Венчались они с Александром Николаевичем в августе 1897-го в Нижнем Новгороде, в Варваринской церкви.
Родилось четверо детей: Римма, Елена, Мария, Лев. Но романтических чувств между супругами, судя по всему, не было никогда. Вера Ивановна была ему верным другом, пропагандистом его музыки, но не музой. А к его мечтам о Мистерии относилась с плохо скрываемым недоверием.
«Сверхчеловеческая задача», — говорила она, качая головой. И страх в глазах того, что муж возомнил себя то ли пророком, то ли безумцем.
После той первой встречи в гостинице они еще несколько раз виделись. Летом 1903-го Александр Николаевич даже написал отцу Тани восторженное письмо:
«Я нашел в ваших детях добрых друзей, интересных собеседников и тонких ценителей искусства».
А осенью того же года Вера Ивановна уехала с отцом в путешествие по Италии, оставив детей на попечение мужа и гувернантки. И Таня каждый день приходила в дом на Нескучном, где жили тогда Скрябины. Садились за рояль, и он играл ей свою новую Третью симфонию - «Божественную поэму».
Или нет, не играл, он творил прямо на глазах. Пальцы летали по клавишам, глаза горели, и весь он будто светился изнутри.
«Понимаешь, Таня, — говорил он, не отрываясь от инструмента, — это же не просто музыка. Это путь духа от рабства к свободе, от материи к божественному».
И она понимала. Боже, как понимала!
В ноябре, когда Вера Ивановна вернулась, Александр Николаевич сам уехал на гастроли в Париж. А весной 1904 года, когда родился их с Верой младший сын Лев, было решено: семья уезжает в Швейцарию. Климат, покой, возможность сочинять, поселились в Везне, на берегу Женевского озера.
Но Таня последовала за ними. Какая там благопристойность! Какие приличия! Когда речь идет о любви и о великом предназначении, тогда все приличия мелочь.
Сначала, правда, старалась держаться в тени. Встречались тайком. Вера Ивановна, казалось, ничего не замечала или делала вид, что не замечает. Но все вокруг уже перешептывались, и Таня видела эти косые взгляды.
«Разлучница», — шептали за спиной.
Ей было все равно.
Осенью 1904-го ее отец приехал в Женеву на философский конгресс. Александр Николаевич ходил на заседания, а Федор Юльевич, человек старой закалки, вдруг со страхом понял, что творится между дочерью и женатым композитором.
Скандал, слезы, угрозы лишить Татьяну наследства. Но ничто не помогло.
В 1905-м, в мае, угасла семилетняя Римма - старшая дочь Веры и Александра. На проводах в Швейцарии супруги встретились в последний раз. Александр Николаевич к тому времени уже жил отдельно в итальянском городке Больяско, с Татьяной.
Вера Ивановна развода не давала. Да и как дать? Отец ее, Иван Христофорович Исакович, московский дворянин, пригрозил, мол, если даст развод, то лишит детей всего наследства. В те годы развод был редкостью и скандалом, пятном на репутации. Вера сдаваться не собиралась.
И они так и жили. Он с Татьяной, она с детьми. И официальной женой Скрябина была Вера Ивановна. А фактической женой стала Татьяна Федоровна.
В 1905-м родилась их с Александром дочь Ариадна, в 1908-м сын Юлиан, в 1911-м дочь Марина. Все трое носили фамилию Шлецер, не Скрябин. Они ведь были незаконнорожденные.
Поначалу Таню это очень задевало. Не статус, Бог с ним, а то, что дети будут чувствовать себя ущемленными. Но Александр Николаевич только гладил ее по голове:
«Какая разница, Танюша? Главное то, что мы вместе. А Мистерия все изменит. Когда она свершится, не будет ни законов, ни условностей. Будет новый мир».
Мистерия. Его главная мечта. Грандиозное семидневное действо, которое должно было состояться в Индии, на берегу Ганга. Семь тысяч певцов, оркестр, свет, ароматы, танец - все виды искусств, слившиеся воедино.
И это действо, по замыслу Александра Николаевича, должно было преобразить человечество, уничтожить старый мир и родить новый.
Безумие? Мания величия? Таня знала, что многие так и думали. Даже близкие друзья, вроде Рахманинова, относились к его идеям с плохо скрытым скептицизмом.
Сергей Васильевич вообще музыку Скрябина недолюбливал, слишком уж они были разные. Один считался романтиком старой закалки, другой был дерзким новатором, ломающий все каноны.
Но Таня верила. Верила каждой клеточкой души. Потому и отдала ему всю себя без остатка. Перестала заниматься композицией, хотя когда-то сама пробовала сочинять. Все силы были отданы на то, чтобы создать ему условия для творчества.
она вела хозяйство, растила детей, ограждала от житейских мелочей. Даже с тещей, француженкой Марией Александровной, справлялась, а та еще та была штучка, суетливая и предприимчивая.
Жили они бедно. Концерты приносили какой-то доход, но нерегулярный. В России публика встречала его музыку по-разному.
Одни аплодировали стоя, другие свистели и топали. После премьеры Второй симфонии в 1903-м году сам Римский-Корсаков назвал ее «какофонией». Александр Николаевич только усмехнулся:
«Не понимают пока. Но поймут».
За границей было чуть легче. В Париже его принимали хорошо, в Америке в 1908-м он триумфально выступал с оркестром под управлением Артура Никиша. Но денег все равно не хватало. Иной раз приходилось закладывать вещи. Таня молча терпела, лишь бы он мог творить.
В 1909-м вернулись в Москву. Ненадолго съездили в Париж, там состоялся скандальный вечер с исполнением «Поэмы экстаза». Половина зала свистела, влезая на кресла, половина неистово аплодировала.
Александр Николаевич был в восторге:
«Значит, задел за живое! Равнодушия нет, вот что главное».
С 1912-го сняли эту квартиру в Большом Николопесковском. Шесть комнат, светло, просторно. Александр Николаевич сам выбирал мебель, развешивал картины, красил столы в нужные ему цвета.
Каждому столу свой цвет, своя вибрация. Он слышал музыку в красках и видел краски в звуках. Создал даже специальную таблицу соответствий: до мажор — красный, ре мажор — желтый, фа-диез мажор — синий.
Для «Прометея» заказал специальную световую установку, чтобы во время исполнения симфонии в зале менялся свет, соответствуя музыке. Премьера должна была состояться в марте 1911-го в Москве. Девять труднейших репетиций!
Но в последний момент установка не заработала. Играли при обычном освещении. Александр Николаевич был в ярости, но виду не подал. Публике объявил об «огромном успехе».
Последние годы он работал как одержимый. Седьмая, Восьмая, Девятая, Десятая сонаты. Фортепианные поэмы «Маска», «Странность», «К пламени».
Все они словно ступени к главному, к Мистерии. Девятую сонату называл «Черной мессой». Когда играл ее в Петрограде зимой 1915-го, одна светская дама спросила о содержании. Он загадочно усмехнулся: «Это призыв сатанинских сил».
***
...Таня вздрогнула, вспоминая. Что-то в последние годы изменилось в Александре Николаевиче. Будто не свет он призывал, а тьму. Или это две стороны одного? Белая месса, черная месса, как две ипостаси великого мистического действа?
Дети росли шумными и не особо послушными. Семилетний Юлиан был любимцем, он умница, музыкально одаренный.
Александр Николаевич сам иногда занимался с ним, водил на прогулки. Строил планы:
«Вырастет — продолжит мое дело».
Десятилетняя Ариадна, названная в честь героини мифов, росла своенравной и талантливой. Маленькая Марина, четырех лет, была папенькиной радостью, такая улыбчивая, ласковая.
А в конце 1914-го, когда уже шла проклятая война, Александр Николаевич продлил договор аренды квартиры как-то странно. Обычно снимал на год, до конца декабря. А тут сказал хозяину:
«Давайте только до мая».
Тот удивился, а он ответил загадочно:
«Голос свыше подсказывает».
Таня тогда не придала значения. А теперь вот...
В начале апреля он был еще бодр и полон сил. Давал концерты в помощь Красному Кресту, ездил в Петроград. Вернулся седьмого апреля и через день почувствовал недомогание. Губа распухла, покраснела.
«Огневик», — сказала бы в старину бабка. Фурункул — сказали врачи.
Год назад, в Лондоне, у него уже был такой. Тогда обошлось. А сейчас... Доктор Богородский, близкий приятель, настаивал на разрезе. Но Александра Николаевича больше всего беспокоило, не повредит ли это внешности. Он всю жизнь был щеголем, франтом, часами стоял перед зеркалом, укладывая волосы. И вот эта губа...
Разрез сделали. Дало временное облегчение. Но через день присоединились боль в груди, одышка.
Собрался консилиум, определили заражение крови. Сепсис. Все понимали, что шансов почти нет. Александра Николаевича причастили и соборовали. Мария Александровна, предприимчивая теща, даже успела составить от его имени прошение императору о признании законности брака с Татьяной. Но они не успели подать.
...Таня подошла к постели, опустилась на колени. Взяла горячую руку мужа в свои. Он был без сознания уже несколько часов. Дышал тяжело, хрипло. А ей вспоминалось, как тринадцать лет назад впервые услышала от него:
«Я ничто. Я только то, что я творю».
И как сама, закончив одно из своих последних писем, написала:
«Я ничто. Я только то, что я люблю».
В какой-то момент он вдруг открыл глаза. Посмотрел на нее ясно, осмысленно. Губы зашевелились:
«Нет, это невыносимо... Так значит, конец... Но это катастрофа!»
И опять забытье.
Катастрофа. Да, именно так. Крушение всех планов, всех надежд. Несыгранная Мистерия. Ненаписанное «Предварительное действо». Текст к нему он уже сочинял, но закончить не успел. Храм на берегу Ганга так и остался мечтой. Семь тысяч голосов не запели, и новый мир не родился.
Ранним утром двадцать седьмого апреля Александра Николаевича не стало.
Ему было сорок три года. Четыре плюс три равно семь. Опять эта цифра.
У него было семеро детей - четверо в браке с Верой, трое с Татьяной.
Семь дней длилась агония.
И Мистерия его должна была длиться семь дней.
Таня не плакала. Сидела рядом, держа его остывающую руку, и не могла поверить. Как же так? Он ведь был полон планов, энергии. Еще вчера, кажется, говорил о том, что скоро начнет репетиции. О том, что меценат Кусевицкий обещал поддержку. О том, что обязательно поедут в Индию, найдут подходящее место для храма. И вот...
Шестнадцатого апреля, в день Пасхи, его отпевали в храме святого Николы на Песках. Из-за обилия народа пускали только по билетам. Но и без билетов тысячи людей стояли на улице.
Из церкви выплывал густой медовый звук синодального хора, это регент Данилин постарался. Протоиерей Некрасов произнес надгробное слово, призывая молиться, «да воспарит его светлый дух к Богу, которому он служил своими художественными взлетами».
А поэт Валерий Брюсов, стоя в толпе, шептал строчки, которые позже запишет:
Он неустанно жаждал жить и жить, Чтоб завершённым памятник поставить, Но судит Рок. Не будет кончен труд!
Похоронили Скрябина на Новодевичьем кладбище. Дорога была устлана цветами. Тысячный хор учащейся молодежи пел на всем пути. Таня шла за гробом, держа за руки Ариадну и Юлиана. Маленькая Марина плакала, уткнувшись в юбку бабушки. А где-то в толпе стояла Вера Ивановна с дочерьми Еленой и Марией.
Вот так всё так нелепо вышло...Из-за какого-то проклятого фурункула. Великий замысел, который должен был преобразить мир, остался незавершенным. Все рухнуло в один миг. И теперь никто никогда не узнает, какой была бы та самая Мистерия. Смогла бы она правда изменить человечество или так и осталась бы красивой, но невыполнимой мечтой?
*****
Шли годы. Таня воспитывала детей, пыталась пропагандировать музыку Александра Николаевича. Вера Ивановна тоже давала концерты, исполняя его произведения в России и за границей. Обе женщины, такие разные, были объединены одним, они любили его творчество.
Юлиан, подававший большие надежды, погиб в одиннадцать лет при трагических обстоятельствах, он утонул летом 1919 года. Таня потеряла любимого сына, того, в котором видела продолжение отца.
Ариадна выросла своенравной и талантливой, но жизнь ее сложилась тяжело. Марина...
А квартира в Большом Николопесковском, где Александр Николаевич прожил последние три года, где он угас, стала музеем. Туда приходят люди, смотрят на рояль, на которым он играл, на письменный стол, за которым сочинял. Слушают записи, что он сделал в 1910-м для записывающего устройства.
Голос из прошлого. Музыка, которая пережила своего создателя.
Вера Ивановна Скрябина умерла в 1920 году в Петрограде, продолжая до последних дней пропагандировать музыку бывшего мужа. Похоронена на Новодевичьем кладбище в Санкт-Петербурге.
Татьяна Федоровна Шлецер прожила долгую жизнь, посвятив ее памяти Александра Николаевича и воспитанию детей. Дочь Ариадна стала поэтессой, но жизнь ее была трагична. Марина...
Квартира-музей Скрябина в Большом Николопесковском переулке существует до сих пор. Там все осталось так, как было при жизни композитора: рояль, ноты, личные вещи. Время остановилось в тот апрельский день 1915 года.
А Мистерия так и осталась несыгранной.