Небольшая и, насколько я понимаю, скандальная повесть (1979) Валентина Катаева - тот в зрелом, можно даже сказать пожилом, возрасте обрёл второе творческое дыхание, которое почему-то не порадовало почтеннейшую публику (по сути претензий: советским поклонникам "комиссаров в пыльных шлемах" повесть увиделась антисоветской, а диссидентствующим рукопожатным деятелям советской же культуры - антисемитской; и тем и другим - белогвардейской).
О памяти: "Убегают рельсы назад, и поезд увозит его в обратном направлении, не туда, куда бы ему хотелось, а туда, где его ждёт неизвестность, неустроенность, одиночество, уничтожение, - всё дальше, и дальше, и дальше.
Очень яркий, насыщенный образами текст - поезд, церковь, мёртвый город, трамвай, падающий лифт, разрушающаяся дача.
Наум Бесстрашный (прототип - знаменитый Яков Блюмкин) - удивительно мерзкий и при этом устрашающий образ "порочного переростка", соратника Троцкого, подбирающего "историческую фразу" и загоняющего людей на расстрел в гараж.
Сюжет оформлен сном, поэтому в него укладываются любые, самые странные повороты и образы - чёрнокудрявый чекист с неистребимым ростовским акцентом, испуганный арестованный юноша, его случайная жена.
Фоном яркие, слепящие краски: "...на пламенную Дерибасовскую, где в те ушедшие навсегда годы стоял единственный пирамидальный тополь, может быть, ещё со времён Пушкина, сверху донизу облитый тугоплавким стеклом полудня".
Мысли арестованного и знающего, что расправа будет быстрой и безжалостной.
"Довольно переворотов. Их было по крайней мере семь: деникинцы, петлюровцы, интервенты, гетмановцы, зелёные, красные, белые".
Этого гимназиста и самого манит романтика революций.
"...вместо царского портрета к стене был придавлен кнопками литографический портрет Троцкого с винтиками глаз за стёклами пенсне без оправы".
Допрос, подвал, из которого выводят на расстрел в упомянутый гараж - облегчение от того, что сейчас выкликнули не твоё имя.
Мать героя, пытающаяся его спасти, её отчаянье, мертвящее всё вокруг: "Море... кипело, как масло на раскалённой сковородке, и оттуда вместе со звуками жарения доносился запах гниющей тины и мёртвых мидий, выброшенных на берег".
Новый герой, который должен помочь и спасти, но сейчас выстукивающий на машинке текст будущего романа, подбирающий метафоры и тоже проваливающийся в сон своего текста, создавая рекурсию. Эмоциональный разговор бывших товарищей по каторге.
Конвейер расстрелов, затягивающий в себя персонажей.
Мысли героини, в которых своя череда образов - сбежавший муж, уязвимый и слабый сын, старость, рушащийся мир.
Ярость доносчицы, ищущей у Наума своей справедливости (за упущенную жертву) и, что радует, получающей её всё в том же гараже. Самозванный режиссёр кровавой пьесы тоже получит своё уже от нового поколения бесстрашных.
Драматичная развязка.
Отличная книга, если с чем-то сравнивать, то, пожалуй, с вересаевским "В тупике", но ярче, резче, и, несмотря на некоторую зыбкую бредовость сна, а может и благодаря ей, убедительнее и страшнее.
Для 1979, конечно, резко вызывающе, особенно от патриарха советского писательского цеха, причём есть триггеры для всех - тут тебе и евреи-комиссары, и чекистские провокаторы, и расстрельное неистовство, и биографические признания в изначальной нелояльности. Очень круто, по впечатлениям не уступает "Белой гвардии", пожалуй