Маргарита Степановна стояла на кухне, погруженная в привычный вечерний ритуал – мытье посуды после ужина.
За окном уже сгущались ранние осенние сумерки, а в доме пахло грибным супом, которым они только что поужинали.
Тишину нарушало лишь мерное шуршание воды и звон тарелок, аккуратно расставляемых на сушилке.
Ее невестка, Лика, стремительно промчалась по коридору, на ходу застегивая куртку. Ее каблуки отчеканили дробный стук по паркету.
— Я побежала! — бросила она, заглянув на кухню. — У меня сегодня тренировка по стретчингу, и я уже опаздываю. Посуду, ты уж прости, не успеваю.
— Ничего, я сама справлюсь, — кивнула Маргарита Степановна, но Лика уже скрылась за дверью, и ее ответ прозвучал в пустоту.
Свекровь вздохнула. Лика была как ураган – стремительная, шумная, вечно куда-то спешащая.
Она работала в модном агентстве, и вся ее жизнь была расписана по минутам: работа, спортзал, встречи с подругами, редкие свидания с мужем Артемом.
Маргарита Степановна, женщина старой закалки, выросшая в деревне, с трудом понимала этот бешеный ритм.
Она вытерла руки полотенцем и подошла к мусорному ведру, чтобы вынести пакет.
Артем просил не нагружать его до самого верха, иначе пакет рвется. Откинув крышку, она наклонилась, чтобы придавить мятую упаковку от сыра, и ее взгляд упал на то, что лежало на самом дне.
Среди очистков и бумажек белел кусок хлеба. Не горбушка, не объедки, а целый, почти нетронутый ломоть домашнего хлеба, который Маргарита Степановна пекла сама всего два дня назад.
Что-то внутри у нее оборвалось. К горлу подкатила волна горького, беспомощного возмущения.
Она застыла на месте, не в силах отвести взгляд от этого вопиющего, по ее мнению, кощунства.
В этот момент на кухню зашел Артем. Он выглядел уставшим после долгого рабочего дня в офисе.
— Мам, у нас чай есть? — спросил он, направляясь к шкафчику.
Маргарита Степановна не ответила. Она медленно наклонилась, просунула руку в ведро и извлекла из мусора ломоть хлеба.
— Артем, — голос ее дрогнул. — Посмотри на это.
Артем обернулся и нахмурился, увидев выражение ее лица и то, что она держала в руке.
— Что такое, мам?
— Что же это такое? — переспросила она. — Что же вы едой так разбрасываетесь?
Она произнесла это с леденящей душу интонацией, в которой смешались укор, недоумение и глубокая обида. Артем растерялся.
— Мам, ну что ты? Это же просто хлеб. Испортился, наверное.
— Испортился? — она перевела на него взгляд, полный страдания. — Я его два дня назад пекла! — она ткнула пальцем в ломоть домашнего хлеба. — Два дня ему! Он еще пахнет, Артемушка, понюхай! Как он мог испортиться?
Она поднесла хлеб к его лицу, и он невольно отстранился.
— Ну, Лика, наверное, откусила, не понравилось. Может, на диете она. Не надо из-за такого пустяка драму разводить.
— Пустяк? — Маргарита Степановна опустила руку.
Глаза ее наполнились слезами, но она смахнула их тыльной стороной ладони с такой яростью, будто это были не слезы, а назойливые мухи.
— Для тебя это пустяк? Выбросить хлеб? Да ты знаешь, что такое хлеб? Ты хоть представляешь?
Она подошла к кухонному столу и положила ломоть на чистую деревянную доску.
— Я тебе расскажу, Артем, что такое хлеб. Ты вырос здесь, в городе, у тебя всегда все было. А я… я помню, как моя бабка Акулина на коленях полола пшеницу в сорок третьем году. Помню, как она, обессилевшая от голода, отдавала свой паек, крохотную краюшку, мне, младшенькой. А сама пила кипяток с солью. Этот хлеб спасал жизни, Артем! Его берегли как зеницу ока. Упавшую на пол крошку поднимали, целовали и съедали. Это был не просто продукт! Это была святыня!
Она говорила тихо. Артем слушал ее, смущенно опустив вниз голову.
— А вы… вы его в ведро. За просто так. Да как это может понравиться? Это же хлеб! Плод земли и труда человеческого! Выбрасывать хлеб – все равно что плюнуть в лицо тем, кто его создал. Это грех, Артем! Великий грех
Артем подошел к столу и сел на стул. Он смотрел на ломоть хлеба, лежащего на доске.
— Мам, я понимаю, — тихо сказал он. — Но времена другие. Сейчас нет того голода.
— Если не хочешь есть, не бери. Отрежь маленький кусочек. Положи в суп сухарики. Скорми птицам на улице. Но в мусорное ведро… Нет. Этого я принять не могу.
В этот момент щелкнул ключ в замке, и в квартиру вернулась Лика. Она была в приподнятом настроении.
— Ну все, я жива! — весело проговорила она, скидывая куртку. — Ой, а что это вы тут такие серьезные?
Она вошла на кухню и замерла, почувствовав напряженную атмосферу. Ее взгляд перешел с мрачного лица Артема на заплаканные глаза свекрови и, наконец, остановился на ломте хлеба, который Лика выбросила в ведро.
— Что случилось? — спросила она, уже без тени веселья.
— Мама нашла в ведре хлеб.
— И что? Я его сегодня утром выбросила. Я откусила немного, но он мне показался… не таким вкусным. Я предпочитаю бездрожжевой, ты же знаешь.
— Лика, этот хлеб… я его пекла. Я выбирала муку, замешивала тесто, ждала, когда оно подойдет. Я вложила в него свое время, свои силы. Это часть моего труда...
— Маргарита Степановна, — тихо сказала Лика, подойдя ближе. — Я… я не подумала. Честно. Для меня хлеб – это просто продукт из супермаркета. Если он не нравится, я его выбрасываю и покупаю другой. Я не хотела вас обидеть.
— Я знаю, что не хотела, — кивнула свекровь. — Но обида – она не от злого умысла, а от невнимания.
Маргарита Степановна внимательно посмотрела на Лику. В ее глазах погасла обида, но появилось что-то твердое и неумолимое, как камень.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Ты не подумала. Теперь ты поняла и можешь это исправить.
Она взяла со стола злополучный ломоть и протянула его невестке.
— Съешь.
Лика отшатнулась, будто ей протянули змею. Ее лицо исказилось брезгливой гримасой.
— Что? Нет! Вы с ума сошли? Он же был в мусорном ведре! Среди очистков и Бог знает чего! Это же антисанитария!
— Он был там недолго, — голос Маргариты Степановны был ровным и жестким. — Съешь, и тогда я поверю, что ты, действительно, поняла, что такое хлеб.
— Маргарита Степановна, это абсурд! — вспыхнула Лика. — Я не буду есть из мусорки! Никогда! Это унизительно!
— Унизительно? — в голосе свекрови снова зазвенели стальные нотки. — Унизительно — выбросить труд и память. А поднять и съесть — это уважение. Это раскаяние.
— Мам, прекрати! — вмешался Артем, вставая между ними. — Это уже перебор! Заставлять человека есть хлеб из ведра? Лика извинилась!
— Слова — это одно, — не глядя на сына, ответила Маргарита Степановна, ее взгляд был прикован к Лике. — А поступки — другое. Я свою вину перед бабкой Акулиной хлебом с пола искупала. И ты искупи.
— Я не ваша бабка Акулина! И я не буду этого делать! — Лика скрестила руки на груди, ее подбородок вздернулся вызывающе. Весь ее вид выражал отторжение и непокорность.
На кухне повисла тягостная тишина. Две женщины, представительницы разных эпох и мировоззрений, стояли друг напротив друга, разделенные непониманием.
— Тогда я тебя больше видеть не хочу! — тихо произнесла Маргарита Степановна.
— Отлично! Но вы забыли, что находитесь у нас в гостях. Собирайте свои вещи и сегодня же уезжайте к себе! — выпалила Лика.
Свекровь поджала губы и, всхлипнув, быстрыми шагами направилась в сторону спальни, в которой жила все эти дни.
Спустя полчаса она вышла оттуда одетая, со старым потертым чемоданом в руке.
— Мама, ты серьезно? — оторопел сын.
— Да, уезжаю оттуда, где меня ни во что не ставят! — с обидой проговорила Маргарита Степановна и вышла за дверь.
Артем поспешил следом за ней, но через пару минут вернулся назад, в квартиру.
— Не надо было так...
— Серьезно? Она мне предложила искупить свою вину и съесть хлеб из мусорного ведра! — возмутилась Анжелика.
Артем в ответ насупился. Он не нашел слов, чтобы возразить жене, которая была права.
С того дня Маргарита Степановна не появлялась в жизни невестки. Раз в неделю она звонила сыну, чтобы узнать о его здоровье. О Лике женщина специально не упоминала.