— В моей смерти прошу винить мою жену. Людмилу. — Александр Петрович читал записку вслух. Голос его не дрожал. Он скрипел, как старая, несмазанная телега, готовая вот-вот развалиться на части.
Мы сидели на кухне той самой квартиры. Злосчастной «двушки» на третьем этаже, из-за которой, по сути, и лег в гроб тридцатилетний парень. Пахло корвалолом и дешевым табаком. Александр Петрович, грузный мужчина с лицом, будто высеченным из серого гранита, скомкал листок. Сжал кулак так, что побелели костяшки.
— Я ведь как лучше хотел, — выдохнул он. — Я ведь, дурак старый, справедливость наводил.
История эта началась полгода назад. И началась она с обиды. Глухой, стариковской обиды на старшего сына, Сергея. Тот отца забыл, звонил только денег клянчить, да и то хамил через слово. А младший, Алешка... Алешка был другой. Мягкий. Тихий. «Тютя», как звал его отец в сердцах. Но любимый.
И решил Петрович устроить показательную порку. Король Лир местного разлива. Оформил дарственную на эту квартиру на младшего. На Алешку. Чтобы старшему нос утереть. «Вот умру, — думал, — Сережка локти кусать будет, а Алешке подспорье».
Подарил. Подписал. Сам себе приговор подписал, получается.
Алешка был женат. На Людмиле. И вот тут, знаете, начинается самое страшное. Людмила — баба видная, громкая, с хабалистым смехом и глазами хищницы. Она в эту семью вошла не как невестка, а как захватчик. Алешка при ней был вроде мебели. Подай, принеси, уйди, не отсвечивай.
Соседи все видели и слышали. Стены-то в наших панельках картонные.
— Слышу грохот, — рассказывала мне баба Валя с нижнего этажа, крестясь. — Потом крик Алешкин, тонкий такой, жалобный. А она орет матом, как сапожник. Я к ним поднялась, звоню. Открывает Люда, руки в боки, дышит тяжело. А за ней Алешка сидит на полу, голову руками закрыл, а сквозь пальцы кровь течет. Сковородкой она его! Чугунной! Представляешь?
Тогда дело замяли. Алешка заявление писать отказался. «Люблю, — говорит, — ее. У нее просто характер сложный». Характер, блин. Это не характер, это диагноз.
Но Александр Петрович тогда не вмешивался. «Милые бранятся — только тешатся», — бурчал он. Главное, что квартиру он «правильному» сыну отдал.
А через полгода Алешки не стало. Вышел в окно? Нет, повесился. Тихо, аккуратно, пока жены дома не было. На столе — та самая записка.
И вот похороны. Грязь, ноябрьская слякоть, кладбище, вороны каркают. Александр Петрович стоял у гроба черный, как земля. А Людмила... Людмила стояла в сторонке. И не одна. Рядом с ней, поддерживая под локоток, стоял Сергей. Старший сын.
Я тогда подумал: «Ну, помирились на горе». Ага. Как же.
Выяснилось все на поминках. Выпили. Языки развязались. И кто-то из «доброжелателей» шепнул Петровичу: «А ты не знал, дед? Люда-то твоя с Серегой путалась. Давно уже. Алешка знал. Терпел. А потом, видать, край пришел».
Петровича тогда чуть удар не хватил. Он на Сергея кинулся с кулаками. Их растащили.
— Вон! — орал он так, что люстра звенела. — Вон оба! Чтоб духу вашего не было!
Они ушли. Спокойно так. А Петрович остался. Один. С пониманием того, что он своими руками подарил квартиру сыну. И теперь на эту квартиру претендует та, кто затягивала узел.
Суд был тяжелым. Я ходил с Петровичем, как группа поддержки. Потому что смотреть на него было больно — сдал старик, высох, одни глаза остались, полные ненависти.
Иск подали об отмене дарения. Аргумент: одаряемый умер, даритель жив, плюс — недостойное поведение наследницы. Доведение до самоубийства.
В суде вывернули все грязное белье. Вспомнили ту сковородку. Вызвали участкового, который тогда протокол составлял, но дело закрыл «за примирением сторон». Соседи гудели, подтверждали: издевалась, унижала, мужиков водила.
Людмила сидела на скамье, нога на ногу, жевала жвачку. Спокойная, как удав. Рядом адвокат, дорогой, лощеный — откуда деньги? Понятно откуда. Сергей спонсировал.
— Ваша честь, — пел адвокат. — Это все эмоции. Сплетни бабушек у подъезда. Уголовного дела нет? Нет. Приговора нет? Нет. Моя подзащитная — законная вдова. Она скорбит. А свекр просто из ума выжил, хочет подарок назад забрать.
Петрович встал. Руки трясутся, бумажки падают.
— Она его убила! — хрипел он. — Морально убила! Она с братом его спала! В моей квартире!
Судья, молодая женщина с усталым лицом, стучала молотком, призывала к порядку. Ей было жаль старика. Это читалось во взгляде. Но закон... Закон — это машина. У машины нет жалости.
Решение суда прозвучало как выстрел в упор.
В иске об отмене дарения отказать. Договор действителен. Квартира входит в наследственную массу. Наследники первой очереди — отец и вдова. Каждому по одной второй доли.
Мы вышли из здания суда. Ветер швырял в лицо колючий снег. Петрович прислонился к колонне, достал сигарету. Пятый раз чиркнул зажигалкой — огня не было.
— Половина, — сказал он пусто. — Ей половина. И мне половина.
Понимаете, что это значит? Это значит, что он теперь совладелец квартиры с женщиной, которую считает убийцей сына. И со своим старшим сыном, который спал с женой брата. Они ведь теперь там поселятся. Или заставят продать. За копейки.
— Александр Петрович, может, апелляцию? — спросил я, хотя понимал — бесполезно.
Он махнул рукой. Обреченно.
— Знаешь, Коля, — сказал он, глядя куда-то сквозь серые дома. — Я ведь Сергея хотел наказать. Лишить наследства. А вышло... Вышло, что я сам себя наказал. И Алешку погубил. Это ведь я, старый дурак, эту квартиру им сунул. Жили бы они на съеме — может, разбежались бы. А тут — «свое», держалась невестка за нее...
К подъезду подъехала серебристая машина. Из нее вышла Людмила. В новой шубе. А за рулем сидел Сергей. Они посмотрели на нас. Сергей ухмыльнулся и нажал на газ.
Петрович сполз по колонне. Сердце.
Сейчас он в больнице. Врачи говорят — выкарабкается. Организм крепкий. А вот душа... Душа там, в петле, вместе с Алешкой.
Квартиру, скорее всего, выставят на торги. Поделят деньги. Людмила и Сергей купят себе что-нибудь, может, даже поженятся. Будут жить, добра наживать. А Петрович вернется в свою пустую «однушку», сядет у окна и будет думать.
Думать о том, как тонко и страшно плетет судьба свои узлы. Хотел справедливости — получил закон. Хотел наказать жадность — получил смерть любви. Ирония? Нет. Трагедия, в которой все роли были расписаны заранее, а мы, зрители, поняли это только когда опустился занавес.
Вот так-то. Берегите близких. И бойтесь своих желаний, особенно когда они продиктованы обидой. Сбываются они иногда так, что выть хочется.
