Недавно Жанна видела издалека дочь Катю с детьми. Они шли, смеялись, держались за руки. Лиза что‑то оживлённо рассказывала, Аня кивала, Катя улыбалась… Такая спокойная, уверенная. И в тот момент Жанна поняла: Катя стала той матерью, которой Жанна не сумела быть.
Жанна не говорит им «люблю». Не умеет. Но каждую ночь перед сном думает о них. И молится — тихо, про себя: «Пусть у них всё будет хорошо. Пусть они будут счастливы. Даже без меня».
Иногда Жанна берёт телефон, набирает Катин номер — и сбрасывает.
«Что я скажу? Прости? Но за что именно? За всю жизнь, полную недопонимания? За слова, сказанные в гневе? За то, что так и не научилась просто любить — без условий, без ожиданий, без вечного «должна быть лучше»?» – думает Жанна.
Снег за окном всё идёт. А Жанна сидит и думает: может, ещё не поздно? Может, стоит попробовать ещё раз?
Но страх снова всё испортить держит крепче любых цепей.
Екатерина сидела у окна, покачивая на руках больную младшую дочь. В комнате пахло молоком, тикали часы, а в душе царила странная, тягучая пустота.
Пять лет назад, в похожий холодный день, всё и случилось. Роды были тяжёлыми, Екатерина ещё не оправилась, когда мать вошла в палату — строгая, с поджатыми губами, в своём неизменном сером пальто.
— У меня есть своя жизнь, — резко бросила она, даже не взглянув на новорождённую. — А ты хочешь, чтобы моя жизнь вертелась вокруг твоих детей?
Екатерина даже не успела ответить — мать развернулась и ушла, хлопнув дверью. В тот момент боль от разрыва оказалась почти физической — как будто кто‑то вырвал кусок из груди, не заботясь о том, что останется кровоточащая рана.
Отношения всегда были непростыми. Детство Екатерины прошло под знаком вечных упрёков: «Ты недостаточно стараешься», «Почему ты не такая, как другие», «Я жертвовала всем ради тебя». Даже успехи Екатерины воспринимались как должное — словно так и должно быть, а не как повод для гордости.
Теперь, глядя на спящую малышку, Екатерина думала: «Я никогда не хотела, чтобы мама жила ради нас. Просто надеялась, что она хотя бы порадуется за меня».
Со временем молчание матери стало привычным. Она не звонила, не поздравляла с праздниками, не интересовалась внуками.
Недавно младшая, пятилетняя Лиза, потянула старшую сестру за рукав:
— Пойдём к бабушке? Я хочу показать ей мой рисунок!
Старшая, тринадцатилетняя Аня, вздохнула:
— Бабушка не хочет нас видеть.
Лиза нахмурилась, потом расплакалась:
— Почему? Она же бабушка! У Янки есть бабушка, я тоже хочу.
Вечером, уткнувшись в мамино плечо, она спросила:
— Мама, почему твоя мама нас не любит?
Екатерина сглотнула. Слова застряли в горле. Она погладила дочку по волосам и тихо ответила:
— Не знаю, солнышко.
Внутри всё сжалось. Это «не знаю» было тяжелее любого объяснения. Потому что за ним скрывалась целая жизнь недолюбленности, непонимания и попыток заслужить то, что, казалось, должно даваться просто так — любовь родного человека.
А потом начались разговоры знакомых.
— Ты должна наладить отношения! Это же твоя мать! — убеждала тётя Марина. — Родственные связи — это святое. Мама страдает.
— Она ясно дала понять, что не хочет общаться, — пыталась объяснить Екатерина.
— Ну и что? Ты же дочь! Прояви инициативу, позвони, извинись…
— За что извиняться? — тихо, но твёрдо спросила Екатерина. — Я ничего плохого не сделала.
Другие тоже не отставали: «Роднее матери никого нет», «Она же старенькая, надо ценить», «Вдруг, что случится — будешь жалеть».
Каждый такой разговор оставлял после себя горький осадок. Екатерина понимала: люди говорят это из добрых побуждений, из своих представлений о семье. Но их «надо» и «должна» только усиливали чувство вины, которого и так было слишком много.
Екатерина смотрела на своих детей — живых, любящих, нуждающихся в ней — и думала: «Я не буду такой матерью. Я буду той, кто обнимает без повода, кто говорит, „я люблю тебя“ просто потому, что они есть».
За окном всё так же кружились снежинки, но в комнате было тепло.
____________________
В квартире тихо. Слишком тихо. Часы на стене отсчитывают секунды с монотонной безжалостностью, а Жанна всё сидит у окна, наблюдая, как за стеклом медленно падает снег. Пять лет. Пять долгих зим без голоса дочери, без смеха внуков, без простого «мама, как ты?».
Иногда по ночам Жанне снится, что Катя звонит и говорит: «Мама, приезжай». Жанна просыпается с надеждой, хватает телефон — а там тишина. Только снег за окном, только часы, только одиночество, ставшее тенью Жанны.