Их звали Фёдор Петрович, и Анна Михайловна.
Жили они на краю деревни, за огородом сразу начинался выгон, дальше — кусты, сырой овражек, полоска леса. Дом старый, с просевшим крыльцом, но крепкий. Корова у них была одна — Томка. Белая с рыжими пятнами, с широкой спиной и спокойными большими глазами. Кормилица.
Утром в тот день Фёдор проснулся чуть раньше обычного. Тугие занавески ещё держали полумрак, только полоска света из щели между ними косо легла на стену. В избе пахло печью, вчерашним борщом и котом — у двери стояли его сапоги, влажные, ещё не подсохшие после вчерашнего дождя.
Он посидел на краю кровати, нашарил ногами валенки, привычно скрипнул половицей. За стеной, через сени, коротко шевельнулась, звякнула цепью Томка — она по утрам тоже слышала, когда хозяин встал.
Анна уже возилась у печи. В чугунке шипела вода, на столе стояла большая жёлтая кружка, тарелка с яичницей, немного сала и чеснока. Бабка, в старом ситцевом халате, подвязывала платок, глядя в окно.
— Встал? — не оборачиваясь, спросила она. — Ну, иди. Чайник почти закипел.
Фёдор хмыкнул вместо ответа, сел за стол. Подвинул к себе кружку, на автомате отрезал ломоть хлеба, мазнул солью, положил сверху тонкую полоску сала. Вкус — знакомый, родной, тот самый, который годами.
Анна села напротив, отдуваясь после печи, протёрла ладони о фартук.
— Сегодня, значит, резать будем, — сказала она, больше для порядка, чем для обсуждения.
— Сегодня, — коротко подтвердил Фёдор.
Они замолчали. Оба знали: говорить тут особенно и нечего. Осень давно уже наступила по ночам подмораживало, пар изо рта, трава побурела, листья на огородных яблоньках почти все опали. Самое время — мясо в морозилку забивать, чтобы зиму перезимовать. Да и телёнок подрос, спина крепкая, рёбра не торчат. Дальше пить молоко будет, а молока и так впритык.
— Хватит с нас, — пробормотала Анна, будто продолжая свои мысли вслух. — Зиму с Томкой, весной может продадим да уедем куда, последняя корова в деревне, никто уж не держит, с ней ни поехать никуда на долго, ни оставить ее кому.
— Угу, — сказал Фёдор и допил чай.
У него была привычка — не глядеть Анне в глаза, когда речь заходила о забое. Не потому, что стыдно — нет. Просто это дело делалось, как дрова рубить. Но всё равно внутри что-то сковывало, когда вспоминал, как корова потом ходит, ищет. Он уже привык к этому, но не перестал замечать.
Он вышел на крыльцо. Воздух был холодный, сухой. По доскам крыльца тонко скрипнул лёд, там, где вчера дождь ночью схватился коркой. На востоке над лесом полосой светлела заря. В деревне пока тихо — только где-то далеко брехнула разок собака, да по улице прошуршал редкий ранний грузовик, загудел мотором и затих в далеке.
Фёдор застегнул ватник, натянул шапку глубже на лоб и пошёл через двор к сараю. Под ногами похрустывала подмёрзшая грязь, по краям тропинки серели кучи жухлой ботвы. У коровника дверь была подперта кривой палкой, та же, что много лет. Он убрал палку, толкнул дверь плечом.
Внутри пахнуло тёплым — парным молоком, навозом, сеном. В полутьме Томка повернула голову, блеснула влажными глазами, коротко хрумкнула сено и переступила с ноги на ногу.
— Ну, Томка, — сказал Фёдор, подходя, — доброе утро, кормилица.
Его голос здесь звучал иначе — мягче. Он провёл широкой ладонью по шее коровы, зажал пальцами тёплую складку кожи под ухом. Томка шевельнула ушами, потёрлась лбом о его рукав, тёпло выдохнула, пахнуло кислым молоком и сеном.
В углу, в отдельной загородке, стоял телёнок. Бычок, белый с рыжей полосой по спине, ещё не совсем большой, но не маленький. Он чавкал остатки сена, то и дело глядывал на мать, на дверь, вздрагивал, когда цепь звякала.
Фёдор мельком глянул на него и отвернулся. Работа есть работа, но взгляд всё равно каждый раз упирался в эти большие, ещё детские глаза.
Анна вошла следом, поставила ведро с тёплой водой, миску с мешанкой, поправила на голове платок.
— Томка, Томка, — приговаривала она, — молодец, девка. Давай, молочка нам дай ещё. Сегодня борщ сварю хороший, на кости.
Она говорила и делом занималась — ведро поставила, сено подтянула, руками быстрыми, привычными. Для неё Томка была и кормилица, и просто часть двора — как печь, как колодец. Любила по-своему, но без сюсюканья.
— Ты до пастбища её опять поведёшь? — спросила она, присаживаясь к корыту.
— Поведу. Пусть походит, — буркнул Фёдор. — Чтоб не видела, как тут.
Так делалось каждый год. Весной Томка отелится, телёнок подрастёт, к осени — забой. Фёдор всегда старался уводить корову подальше, чтобы не было этого мычания-реву под руками, пока режешь. Не жалость даже — просто тяжело.
Он вытащил из-под лавки старый ремень, накинул его на кольцо недалеко от двери, приладил верёвку. Проверил цепь, карабин. В голове привычно перебирал последовательность, как будто шёл по пунктам: вывести, привязать, оглушить, перетянуть, кровь собрать.
Потом вернулся в сени, с полки взял свой нож — длинный, с потемневшей рукоятью. Нож достался ему ещё от отца. Делать его некому было, он сам когда-то переточил старую полосу, обмотал рукоять кожей. Лезвие он всегда держал в порядке. Сейчас провёл пальцем по кромке, удовлетворённо кивнул. Взял точильный камень, провёл пару раз, слыша сухой, ровный звук металла по камню. Без торопливости, но и без задержки.
Анна смотрела на него украдкой, вытирая руки о фартук.
— Всё одно, — сказала она тихо. — Не мы, так кто другой. Без мяса не перезимуешь.
— Ага, — отозвался он, не поднимая глаз. — Мы ж не первый год.
Он завершил, аккуратно положил нож в кобуру на пояс, поправил ремень.
Потом повёл Томку. Расстегнул цепь, почесал её по шее, пристегнул верёвку к железному кольцу на её ошейнике.
— Ну, пошли, — сказал, дергая за верёвку.
Корова послушно двинулась к выходу, чуть пригнув голову, чтобы не задеть притолку. Круп её проходил так близко к дверному косяку, что шерсть чуть шуршала по дереву. Вышли во двор, пар из ноздрей столбиками. Томка остановилась, оглянулась на сарай, где остался телёнок, тихо, коротко мыкнула. Бычок за дверью в ответ тонко взвизгнул, рванулся, доски заскрипели.
— Ничего, — пробурчал Фёдор, — мужик вырос уже. Всё, хватит сиську сосать.
Анна стояла у двери коровника, прислушиваясь. Она знала, что дальше будет. Сама к забою не подходила — не её это было дело. Её работа начнётся потом: мясо разделать по пакетам, рассортировать, косточки отдельно, выварить, бульон в мороз, супы, борщи.
— Ты смотри там, — сказала она, когда Фёдор проходил мимо. — Чтоб аккуратно.
— Я как всегда, — коротко ответил он.
По тропинке через огород, мимо грядок, где выступили комья чернозёма — картошку недавно выкопали, — дальше к выгонной дороге. Земля под ногами была твёрдой, местами скользкой. Вдоль канавы стояли черные, голые кусты смородины. Томка ступала тяжело, пружинисто, оставляя на земле чёткие следы округлых копыт.
Шли они не спеша. Фёдор иногда поправлял верёвку, иногда просто шёл рядом, чувствуя, как тянет рука. Ветер с поля был холодный, узкие полоски инея держались в низинах.
Он довёл её до привычного места — за деревней, где травы почти не осталось, но корова всё равно ковырялась, отыскивая что-то съедобное. Там к вбитому колу был привязан постоянный железный карабин. Фёдор прицепил верёвку, проверил узел.
— Пасись, — сказал. — До обеда хватит.
Томка наклонила голову, попробовала сухую траву, отступила, снова посмотрела на него. Большой, тяжёлый взгляд. Но для него это был обычный взгляд коровы. Сколько лет он её водил сюда — всегда так.
— Ну, чего ты? — ворчливо, почти ласково сказал он. — Живи-живи. Пока тебя не трогаем.
Он оглянулся на деревню — домики, дымки печные, курицы у соседки Гальки скачут через двор, машина у дядьки Николая у забора стоит. Всё как всегда. Только внутри у него чуть тянуло, как если бы кто-то пальцем по струне души провёл.
Фёдор вернулся домой более короткой дорогой, через огород, спрыгнув через низкий плетень, привычно придерживая полушубок, чтобы не зацепить.
Возле сарая он остановился, прислушался. Внутри телёнок ходил, переставляя копытами по доскам, иногда тонко почти что можно сказать всхлипывая. Этот звук он знал: телёнок чувствует, что что-то иначе. Чует смерть, наверное.
Он зашёл в сарай, закрыл за собой дверь. В полумраке было тихо, только сопение и шорох. Взял верёвку, короткую, прочную, с петлёй на конце, которую заранее подвязал к потолочной балке.
— Ну, иди сюда, — сказал он спокойно, будто ни к чему страшному не ведёт. — Давай, давай.
Теленка пришлось чуть подтолкнуть. Тот упирался, но не от понимания, а просто от того, что всё новое пугало. Фёдор обхватил его за шею, развернул, поставил так, как надо. Петлю накинул через рога — рога ещё только наметились, маленькие, но держали.
Он всё делал быстро, без эмоций. Руки у него были уверенные, крепкие. За годы он научился резать так, чтобы животное долго не мучилось. Он не любил этих долгих вздрагиваний, истерик, ни себе, ни скотине от этого не лучше.
— Тише, — прошептал он, будто мог телёнка успокоить. — Сейчас, сейчас...
Удар он наносил один, тяжёлой кувалдой, по лбу. В сарае глухо бухнуло, телёнок подломился, тяжело ударился боком о мокрый пол. В воздух поднялось облако пыли и пара. Сердце у Фёдора чуть кольнуло — не жалость, а привычный спазм от напряжения. Каждый раз одно и то же: рука делает, внутри всё равно ёкает.
Он быстро перерезал горло — резким, чётким движением, — подставил заранее приготовленное ведро. Тёплая кровь потекла в металл, зашумела. В сарае запах стало другим — плотным, железным. Пар поднимался в холодном воздухе. Фёдор отвёл глаза от этого, занялся верёвкой, чтобы тело не дёргалось беспорядочно.
Снаружи, будто в ответ, коротко, тише обычного, мыкнула Томка — ей оттуда запах ещё не дошёл, но что-то она уже чуяла, тревога начинала тянуть материнское сердце.
Анна в этот момент стояла в сенях, прислонившись плечом к стене. Она слушала, но не заходила. Звук удара она узнала. Затем — короткое металлическое цоканье, шорохи — пошла работа. Она перекрестилась быстро, без суеты, шепнула:
— Господи, помилуй. Ну, что делать.
Назад в избу она пошла, подобрав пол халата, и занялась своим. Вынула из буфета банки, проверила морозилку, где уже аккуратно лежали прошлогодние остатки — кости, немного фарша, пакетики с бульоном. Места хватит. Надо будет переложить, подписать новые пакеты. Она никогда не думала о забое как о грехе или жестокости. Так жили все вокруг. Кто держал скот — тот резал. Иначе никак.
В сарае тем временем телёнок уже не дёргался. Фёдор поправил верёвку, подтянул тушу, чтобы было удобнее. Снял с гвоздя крюк, вбил его в заднюю ногу, проверил, как держит. Подтянул к балке, чтобы зад поднять. Спина хрустнула в суставах, тело повисло головой вниз, уже без жизни.
Он снял с себя телогрейку, повесил на колышек. В одном свитере стало прохладно, но в работе разогреешься. Взял нож, сделал первый надрез по задней ноге, по внутренней стороне. Шкура отходила послушно, плоть под ней — ещё теплая, пружинистая. Он тянул, отрезая, аккуратно, чтобы не порезать лишнего. На полу уже лежали небольшие клочья шерсти, в углу поскрипывала мышь, как всегда.
Свет в сарае ломался через маленькое окно под потолком. Сквозь запотевшее стекло пробивалась бледная полоска, падала на тушу. Время от времени Фёдор облизывал пересохшие губы, вытирал лоб тыльной стороной руки. Работал молча, думая о своём.
Думал он не о телёнке. Думал о том, что зима обещает быть тяжёлой — дров не так много, надо будет ещё пару машин заказать, а денег нет. Эта морозилка — спасение, конечно. Раньше, в его детстве, мясо в кадках солили, в чуланах вешали, в ледниках хранили. Сейчас проще: порежь, расфасуй, сложи — и всё. Главное, чтобы электричество не отрубили.
— Эх, батя, — мелькнула мысль, — ты бы глянул, как оно теперь.
Он вспоминал отца — тот тоже резал скотину, но без разговоров. Просто выходил, делал. И слово «жалко» к телёнку никогда не приклеивал. Были слова «мясо», «живность», «запас». И всё.
Когда шкура уже почти слезла, Фёдор снял её окончательно, оттащил в сторону, кинул на кривой стол, который стоял у двери. Шкура была тяжёлая, ещё тёплая, влажная. Он развернул её, проверил, нет ли лишних надрезов, вытер ладони о фартук.
— У входа повесим, — сказал он себе под нос. — Подсохнет.
Тушу разделал по привычной схеме — сперва крупные куски, потом меньшие, ребра, кости. На крюк он подвесил часть, остальное сложил в большие тазики. На полу оставались полоски жира, маленькие кровяные пятна, которые потом смоет водой. Ведро с кровью он аккуратно отставил в сторону — Анна потом часть на кровяную колбасу пустит, часть просто выльет в яму за огородом.
Когда работа была сделана, он отодвинул засохшую щеколду двери и вышел во двор с кулём мяса в руках. Холод сразу ударил в лицо, пар из сарая начал вытягиваться наружу. В руках у него лежала тяжёлая нога телёнка, завернутая в чистую тряпку.
Анна выглянула из сеней.
— Ну что? — спросила, хотя и так всё понимала.
— Всё, — ответил он. — Нормально вышло. Мяса много. На зиму хватит.
Она кивнула, пододвинула ему дверь, чтобы удобнее было заходить в дом.
— Сначала в сени складывай, — распорядилась. — Я потом сама переберу. Только шкурку не брось где-нибудь.
— У входа повешу, — сказал он. — Пусть сохнет.
Перед коровником была вбитая в стену толстая жердь, на которую они каждый год вешали шкуры. Там уже были старые следы — потемневшие пятна, ободранная доска. Фёдор поднял шкуру, перехватил её поудобнее, забросил на жердь, расправил. Шерсть свисала вниз, шкура ещё тягучая, по краю с неё стекали редкие капли воды и крови.
Пока он возился, из-за огорода донёсся протяжный, низкий голос — Томка. Она, видно, уже не находила себе места на выгоне. Чуяла, что телёнка нет. Она кричала не громко, но настойчиво, будто спрашивала.
Фёдор замер на секунду, заслушался. В груди у него что-то сжалось. Каждый год, каждый раз одно и то же. Корова ходит, зовёт, потом возвращается домой и ищет пустое стойло.
Анна вышла во двор, держа в руках ведёрко с мешанкой.
— Опять началось, — вздохнула она. — День-два помычит и успокоится.
— Угу, — сказал он, не поворачиваясь.
В голосе её не было злости или жестокости. Она просто констатировала факт, как про погоду: «дождь пойдёт» или «мороз ударит». Её жалость была другого сорта — не к скотине, а к людям. Чтобы дети и внуки зимой голодные не сидели.
— Томка-то у нас молодец, — добавила она уже мягче. — Сколько лет нас кормит. Ты, когда поведёшь её обратно, хлебца ей дай. У меня там корочки в ведре.
Она прошла мимо шкуры, взглянув вскользь, будто на полотенце. В руках у неё ведёрко звякало, внутри мешанка была жирная, тёплая — вода, отруби, немного жмыха.
В избе она сложила мясо в большие миски. В морозилке зашуршали пакеты, открылась тяжёлая крышка, холод дохнул наружу. Металлический корпус был чуть побитый, но исправный. Она раскладывала куски по размеру, шепча себе под нос: «Это — на котлеты, это — на суп, это — в духовке…»
— Сегодня борщ сварю, — крикнула она через сени. — На косточке. Ты любишь.
— Свари, — отозвался Фёдор из двора. Голос у него был усталый, но ровный.
Он ещё раз оглядел шкуру. Она висела, как всегда. Осенью возле коровника всегда так было: свежая шкура, рядом стопка дров, ведро, подпертое палкой. Ничего особенного.
Потом он снова пошёл за Томкой. По дороге поле уже подсохло. Ветер чуть усилился, задел его за воротник. Томка стояла там же, где он её оставил, только верёвка была натянута сильнее, на земле вокруг — выбитый кружок. Она, видно, ходила туда-сюда, рванулась пару раз.
Увидев Фёдора, она снова мыкнула, на этот раз дольше, жалобнее. В голосе было что-то, что сложно было назвать. Не человеческое горе, конечно, но тревога, потеря.
— Иду, иду, — буркнул он, подходя. — Чего орёшь?
Он отвязал карабин, намотал верёвку на руку. Томка потянулась вперёд, словно хотела пройти мимо него, дальше. Фёдор чуть резко дернул, остановил.
— Хватит, — сурово сказал он. — Домой пошли.
Назад они шли быстрее. Корова всё оглядывалась, вскидывала голову, втягивала ноздрями воздух, словно пыталась поймать исчезнувший запах телёнка.
Во дворе она сразу тянулась к сараю. Фёдор с усилием держал верёвку.
— Подожди, — сказал он. — Не рвись.
Но она всё равно рванула к двери, ткнулась лбом в доски, фыркнула. Внутри было пусто, лишь слабый запах крови и тепла. Того, кого она искала, уже не было.
Анна вышла ей навстречу с ведром. Поставила ведро под морду, погладила Томку по морщинистой шее.
— Ну, ну, — приговаривала, — нечего. Ты молодец, Томка. Кормилица наша. Всё правильно. Поешь.
Корова сначала не притронулась к мешанке, только шумно втягивала воздух, искала. Потом всё-таки сунула морду в ведро, шумно зашуршала, чавкая. Анна стояла рядом, держала ведро, чтобы не перевернула.
— Слышишь, — сказала она тихо Фёдору, — она же тоже понимает по-своему.
— По-своему, — согласился он. — Но жить надо. Мы ж её не мучаем. Кормим, поим, летом вон — травы сколько.
Он говорил, глядя на корову, но внутри у него было двояко. С одной стороны — правота: действительно, Томка у них жила не хуже, чем где. Не били, не морили. Всё по уму. С другой — этот взгляд коровий, длинный, настойчивый… Он его помнил даже ночью.
Он отвёл Томку в сарай, пристегнул цепь к кольцу. Та ещё раз оглянулась, ткнулась мордой в пустое место, где недавно стоял телёнок. Воздух там был тяжёлый, странный. Она фыркнула, мотнула головой, снова коротко протяжно мыкнула.
— Ну, всё, — сказал Фёдор. — Нет его. Всё. Успокойся.
Он говорил почти грубо, как будто злился. Хотя злился он скорее на себя, на необходимость, чем на неё. Снял шапку, почесал лысеющую голову, потом снова нахлобучил. Пошёл к выходу, подпер дверь палкой, как всегда.
Вечером в доме пахло борщом так, что слюна подступала сама собой. Анна варила густо — свёкла, капуста, картошка, лавровый лист, чеснок в конце. В кастрюле бурлили крупные кости телёнка, на поверхности собирался жир, который она ловко снимала ложкой.
— Иди руки мой, — сказала она мужу, когда тот вошёл. — Сядем по-людски. Сегодня день тяжёлый — надо поесть.
За окном уже темнело. В деревне зажигались редкие огоньки, где-то лаяли собаки, по дороге прошелестел старый «уазик», стукнули двери. В печи трещали поленья, по стенам бегали мягкие отсветы.
Фёдор умылся у умывальника, вытер лицо жёстким полотенцем, сел за стол. Анна поставила перед ним глубокую тарелку, налила борщ, сверху положила кусок мяса. Пар поднялся, запах ударил в нос.
— Ешь, — сказала она. — Хорошее мясо вышло.
— Дааа, навар! — сказал он и взял ложку.
Они ели молча. Только стук ложек да сопенье. Иногда Анна вслух что-то вспоминала: то, что надо завтра сходить за хлебом в магазин, то, что внук обещал приехать к зиме. О телёнке не говорили. О корове — тоже.
Но через открытые сени до них доносился тихий, протяжный звук. Томка в сарае снова мычала. Не кричала, не ревела — просто звала. Голос её глушился стенами, но от этого становился даже настойчивее.
Анна подняла глаза от тарелки, прислушалась, вздохнула.
— Опять, — сказала. — Слышишь?
— Слышу, — коротко ответил Фёдор.
— Пару дней — и перестанет, — добавила она, будто утешая не себя.
Он кивнул, не глядя на неё. Внутри у него было пусто и немного тяжело. Он не считал себя ни зверем, ни живодёром. Просто жизнь. Так дед делал, так отец, так и он. Но каждый год, когда корова ходила по двору, тыкаясь мордой в углы и звала, он почему-то вспоминал совсем другое — как когда-то хоронили людей. Многие уезжали из деревни, оставались старики, а подписи на памятниках всё множились. Только там плакали женщины, дети, а здесь — только этот коровий голос.
— Ты чего? — спросила Анна, глядя на него пристальнее. — Лицо какое-то.
— Да ничего, — буркнул он. — Набегался. Руки устали. Старею.
— Стареем, — поправила она мягко. — А кто нас заменит? Молодёжь вся в город смылась. Никто уж корову держать не станет. Купят себе в магазине эту… как её… пластмассу. Из пакетов.
Она сморщила нос, ей это слово «пластмасса» не нравилось.
— Наше мясо — своё, — сказала. — Мы сами выращиваем, сами едим. Чего тут. Всё по-честному.
— По-честному, — согласился он. Ложка тяжело скребнула по дну пустой тарелки.
Позже, когда Анна уже легла, Фёдор вышел во двор. Ночь была чистая, сухая. Над домами висела бледная луна, звёзды тускло мерцали. В воздухе стоял запах дыма — по всей деревне топили печи.
Он медленно дошёл до сарая. Под ногами потрескивал тонкий лёд в лужицах. Шкура телёнка висела всё так же у входа, но в темноте была просто тёмным пятном. Только по краю, где она чуть подсохла, свет из окна коровника делал её неровной.
Томка внутри пошевелилась, звякнула цепью, когда почувствовала его шаги.
— Я, я, — сказал он тихо, входя.
Внутри было тепло от животного тела. Пар от её дыхания стоял облачком. Фёдор подошёл, положил ладонь ей на лоб. Шерсть была тёплой, чуть влажной на морде.
— Ну что, — пробормотал он, — ищешь? Нет его уже. Всё. Мужик был — и нет.
Она посмотрела на него своим большим тёмным глазом. В этом взгляде было то, что каждый сам что-то видит. Кто-то скажет: пусто там, животина. А кто-то увидит вопрос. Фёдор давно перестал философствовать. Для него это был просто взгляд. Но стоя так, с ладонью на её лбу, он на секунду почувствовал странное — будто не он хозяин, который решает, кого резать, кого нет, а просто такой же живой, которому тоже придёт срок.
Он вздохнул, почесал её между рогами.
— Ладно, — сказал. — Живи. Весной опять телёнка родишь. Опять повозимся. Так у нас заведено.
Он говорил уверенно. В этом и была их жизнь — круг годовой. Весна, лето, осень, забой, зима. И корова, и люди — всё в одном круге. Для него это было не драмой, а порядком.
Он вышел, задвинул дверь. Ночь обняла двор со всех сторон, где-то далеко коротко гавкнула собака. Шкура у входа тихо колыхнулась от сквозняка. В доме за занавеской теплился жёлтый свет лампы — Анна, видно, ещё не уснула, ждала его.
Фёдор ещё раз вскинул глаза на тёмное небо, потом пошёл к дому, ступая медленно, но твёрдо. Завтра всё будет как всегда: молоко утром, возня во дворе, огород, разговоры на лавочке. И только редкий, запоздалый голос Томки, вдруг прорвущийся в тишину, будет напоминать, что кто-то в этом дворе пропал.
Но для них это не была трагедия. Это была жизнь, такая, какая она есть. А в доме за печью два старика просто доживали свой срок, делая то, что делали всегда, не считая себя ни злодеями, ни праведниками.
*******************
Дочку их звали Ольга, зятя — Игорь. Внук — Пашка, второклашка, худой, шустрый, с вечно сбитыми коленками.
Они привезли его ранним утром в субботу. Во дворе ещё лежал грязноватый снег, дорожка к калитке была утоптана, по краям торчали чёрные стебли прошлогодней травы. Машина — серебристая иномарка — тихо жужжала возле ворот, фары ещё не успели потухнуть.
Анна Михайловна выскочила на крыльцо без шали, в старом халате, даже фартук не сняла после печи.
— Приехали? — выдохнула, уже улыбаясь.
Пашка вывалился из машины, хлопнул дверью, перекинул через плечо свой школьный рюкзак с пришитой тряпичной акулой. На голове шапка с помпоном, на лице — радость. Деревня для него была приключением.
— Ба-а! — заорал он, прыгая через две ступеньки сразу. — Я к вам на целую неделю!
Анна прижала его к себе, вдохнула запах — детское мыло, порошок. Всё сразу, но родное.
— Ой, Господи, какой длинный уже, — проворчала она, с трудом удерживая. — Второй класс — а уже лошадь, а не пацан.
Фёдор Петрович стоял у ворот, опираясь на лопату. Он только что снег подгрёб к забору. Смотрел, как зять из машины сумку с вещами достаёт, как Ольга ремень безопасности поправляет.
— Ну, чего ты там? — крикнул он. — Замёрзнет ребёнок, пока ты свои тряпки собираешь.
Ольга вышла, запахнула пуховик.
— Па, мы ненадолго, — сказала, подходя. — Завтра уже улетаем. Сегодня ещё в город вернуться надо, вещи собрать, кота к соседке отвезти…
Игорь захлопнул багажник, поплотнее натянул на нос очки, которые тут же затянул конденсат.
— Немецкая клиника, — сказала Анна, словно пробуя слова. — Это далеко...
— Ничего, — вмешался Фёдор. — Раз уж задумали, езжайте. Чего уж.
Анна вскинула брови.
— Задумали, — тихо буркнула. — Тут задумками не возьмёшь. Всё от мужика зависит.
Ольга поморщилась.
— Ма, опять началось, — устало сказала. — Врачи сказали — проблема не только в нём. Там анализы, гормоны, всё сложно.
— Да куда нам знать, — отмахнулась Анна. — Раньше как было? Вышла за нормального мужика — и рожала, сколько Бог даст. А тут один в очках, с компьютером, и сразу только клиника в Германии помочь может.
Игорь на это ничего не ответил, только взгляд отвёл, поправил ремешок часов.
— Мам, ну хватит, — попросила Ольга. — Игорь нормальный.
Анна посмотрела на зятя с прищуром.
— Я не спорю, — сказала. — Не пьёт, не гуляет. А толку?
Фёдор дернул плечом.
— Ладно, — прервал он, чтобы не перессорились. — Ребёнка оставили — и хорошо. Остальное сами решите. Вы езжайте, не мёрзните. Мы здесь справимся.
Пашка уже бегал по двору, заглядывал в коровник.
— Ба, а Томка где? — крикнул он. — Я ей сухарик привёз!
— В сарае, — отозвалась Анна. — Только сзади не подходи, понял?
Они попили по чашке чая на скорую руку, поговорили ни о чём — дорога, билеты, цены. Потом Ольга обняла сына, вдохнула его волосы.
— Слушайся, — сказала. — Не висни в телефоне, книжку почитай, которую я положила. Телевизор долго не смотри.
— Угу, — ответил он, думая уже о том, как будет с дедом на речку ходить.
Игорь тоже подошёл, неловко похлопал сына по плечу.
— Если что — звони, — сказал. — Но лучше по делу. Роуминг дорогой.
Фёдор усмехнулся.
— Ничего, не разоритесь, — пробормотал он. — Без делу не станем тревожить.
Машина уехала, оставив на снегу две тёмные влажные полосы. Видно было, как по дороге она ещё пару раз моргнула стоп-сигналами, потом скрылась за поворотом. Стало тихо. Только где-то вдалеке прогудела фура, по земле прошел ветер.
— Ну что, мужик, — сказал Фёдор Пашке, — пойдём корову смотреть.
Томки в сарае уже не было.
Цепь висела, раскачиваясь, как маятник. Тазик с водой был перевёрнут, по полу тянулась влажная дорожка мочи. В углу измята солома.
— Ба-а? — растянул Пашка. — А где она?
Анна заглянула из сеней, прижала к груди кастрюлю — несла помои.
— Тьфу ты, — выдохнула. — А это ещё что?
Фёдор ступил ближе, поднял цепь.
Карабин был застёгнут. Ошейник целый. Такое впечатление, будто корова просто растворилась. Ни следа, ни дырки в стене. Только под дверью — узкая полоска выбитой земли, словно кто-то что-то сюда тащил.
— Может, петлю плохо застегнул? — осторожно сказала Анна.
— Сам что ли не вижу? — зло ответил он. — Всё застёгнуто. Двери закрыты не ушла же она двери за собой закрыв…
Пашка молчал, сделав круглые глаза. Для него исчезнувшая корова была чем-то вроде нового приключения.
— Деда, — тихо спросил он, — а её украли?
— Да кому она нужна, старая корова, — отмахнулся Фёдор, но уверенности не было. — Ладно. Завтра по полям поеду, по лесополосам. Может, ушла сама. Случалось ж такое…
— На ночь-то куда она уйдёт? — шёпотом сказала Анна. — Только если…
Она не договорила. Вспомнила болото за лесом, к которому давно никто не ходил.
Ночью Фёдор почти не спал. Лежал, слушал, как часы тик-так на стене выхаживают, как ветер тонко свистит в щелях окна. Несколько раз ему казалось, что во дворе кто-то ходит — скрипнет доска, звякнет где-то железо. Он поднимал голову, прислушивался, но потом всё стихало.
Пашка спал на старом диване у печи, сопел, иногда что-то шептал во сне. Анна пару раз переворачивалась, вздыхала.
— Ложись, — шептала. — Утром корову поищем вместе.
Утром, как и решили, Фёдор собрался. Бросил в старый «уазик» канистру с бензином, лопату, верёвку, топор — мало ли чего. На пассажирское сиденье положил термос с чаем и завернутые в полотенце бутерброды.
Пашка пытался пробиться с ним.
— Деда, ну возьми! — канючил он. — Я не маленький уже. Я вон в походы ходил.
— Не возьму, — отрезал Фёдор. — Ты мне там в болото свалишься — потом мамка с папкой мне головы оторвут. Сиди с бабкой, уроки поделай.
— Каникулы же, — буркнул Пашка.
— Какая разница, — вмешалась Анна. — Иди, тетрадки свои разбери. Вон рюкзак у тебя как мусорное ведро.
Она вывела мужа до ворот, поправила ему воротник ватника.
— Только на болото не суйся, слышишь? — сказала. — Вода там осенью коварная, трясина.
— Не сегодня родился, — отмахнулся он. — Поля гляну, лесополосы. А там видно будет.
«Уазик» дернулся, закашлялся, потом всё-таки завёлся. Мотор загудел, выдав облако сизого дыма. Фёдор выехал на улицу, постоял, давая машине прогреться, и поехал в сторону полей.
Деревня быстро осталась позади — несколько низких домов, ржавый остановочный павильон, перекошенная линия старых столбов. Дорога уходила между оголённых берёз и жухлых кустов. Земля под колёсами была твёрдой, с промёрзшими колеями.
Фёдор ехал, вглядываясь в обочины. Искал следы копыт. Но кроме зайчьих следов и редких собачьих лап — ничего.
На одном поле он всё-таки остановился. Снег тут сдуло ветром, земля открылась — грязная, бугристая. Вдалеке чернели тюки соломы.
Он вышел, вдохнул воздух. Было пусто. Только ветер гонял по стерне лёгкую порошу.
— Томка, — крикнул он, ощущая глупость этого крика. — Томка-а!
Ответом было только эхо и собачий лай где-то очень далеко.
Он сел обратно, поехал дальше. Лесополоса, другая. Кусты. Ворон заорал над верхушками деревьев, перелетел, сел на столб. Всё чужое, немое.
Час прошёл, второй. Фёдор чувствовал, как в груди потихоньку нарастает тяжесть, но он упорно не хотел признать — пропала.
К болоту он подъехал уже к полудню, хотя обещал жене туда не соваться. Но тропинка сама вывела. От дороги в сторону уходила еле заметная колея, по краю которой росли чахлые осины. Там, в низине, темнело болото — вода, затянутая коркой льда, кочки, чёрные стебли камыша.
Фёдор вышел, оставив мотор работать. Машина тихо урчала, пар поднимался от капота. Воздух здесь был особенный — влажный, тяжёлый, холод пробирал до костей.
Он сделал пару шагов к кромке, пригляделся. И увидел, что на одной из кочек сидит кто-то.
Сначала он подумал, что это просто старый пень, обросший мхом. Но «пень» слегка шевельнулся, повернул голову.
Это была старуха. Высокая, костлявая, в длинной чёрной юбке, в колошах, накинутых прямо на шерстяные носки. Поверх плеч — старый овчинный полушубок, весь в заплатах. Платок на голове тёмный, глаза — щёлочки, но живые.
— Здорова будь, Федя, — сказала она, будто не виделись они вчера, а не много лет. — Давно не наведывался.
Голос у неё был сухой, хриплый, но крепкий.
— Аграфья? — выдохнул он. — Ты ж вроде уехала из наших мест. Говорили, померла.
Она усмехнулась, губы растянулись, показав редкие тёмные зубы.
— Не дождутся, — сказала спокойно. — Тут я. Где ж мне ещё быть.
Фёдор помолчал. Болото под ногами тихо чавкало, тонкий лёд подтаивал.
— Корова у нас пропала, — наконец выговорил он. — Томка. Ночью ушла, цепь целая. Думал, может, сюда бродом…
— Знаю, — перебила она. — Слышала.
— Как слышала-то? — нахмурился он. — Из болота?
— Духи шепнули, — равнодушно сказала Аграфья. — Не ты первый, не ты последний.
Он скривился.
— Опять ты со своей чепухой…
— Ты спрашивал — я отвечаю, — спокойно сказала она. — Хочешь — верь, хочешь — нет. Корова твоя жива. Придёт домой. Сегодня же.
Фёдор нахмурился ещё сильнее.
— С чего это она придёт? — спросил.
Старуха посмотрела на него внимательно.
— Тебе ли не знать, — сказала. — Сколько ты телят под нож пустил?
— Сколько надо было, столько и пустил, — жёстко ответил он. — А что с этим не так?.
— Знаю, — неожиданно мягко сказала она. — Вы с Анной всегда коровушку берегли. Не били, кормили вовремя. Только животина пришла духу болотному пожаловалась…
Он нахмурился.
— К какому ещё духу?
Она чуть привстала на кочке, плотнее запахнула полушубок.
— Место это — не простое, — сказала. — Здесь ходят те, кто старше вас. Ты их по-своему зовёшь — лешие, болотники, домовые. А им до ваших слов дела нет. Они только смотрят: кто сколько взял и что взамен дал.
— Мы ни у кого ничего не брали, — раздражённо бросил он. — Своим трудом живём.
— А телята? — спокойно напомнила она. — Чужая жизнь — тоже счёт. Не думай, что я тебя упрекаю. Так мир устроен. Ты мясо берёшь, но это же не картошку с земли собирать.
Фёдор покачал головой.
— Сказки это, — буркнул. — Я корову искал, а не нравоучения.
— Корова твоя придёт, — повторила она. — Я с ними поговорю что бы полегче с вами.
Она повернула голову, будто кому-то в сторону.
— Только плата будет, — добавила. — Не деньгами.
Фёдор фыркнул.
— Деньги-то у нас всё равно не водятся, — сказал. — Нечем платить.
— Деньги им и не нужны, — усмехнулась Аграфья. — Они другими вещами берут.
Он почувствовал, как холод пробирает по спине.
— И чем же? — спросил, хотя уже пожалел.
Она посмотрела ему прямо в лицо. Глаза её вдруг показались гораздо моложе.
— Вы сами узнаете, — сказала. — Сегодня ночью. Только потом не плачьте.
Фёдор плюнул в сторону, будто хотел ей под ноги.
— Ладно, — отрезал. — Сиди тут со своими духами. Я по старинке поищу.
Он повернулся, пошёл к машине. Спина у него зудела, будто кто-то смотрел. Но оборачивается он не стал. Сел, хлопнул дверью, дал газ. Машина рывком пошла по грязной дороге, вырывая из земли куски мерзлой корки.
Всю дорогу назад он сам с собой ругался, вспоминая старуху.
«Сумасшедшая, — думал. — Была странная, а совсем, видно, голова поехала. С духами она поговорит… Плата…»
Но слова всё равно застряли где-то внутри. Он поймал себя на том, что оглядывается в зеркала чаще обычного, будто ждал, что за машиной ковыляет чья-то тень.
Домой вернулся под вечер. Снег к этому времени начал таять, с крыш капало, по двору текли тонкие ручейки.
Анна встретила его у ворот.
— Ну что? — спросила, всматриваясь в лицо. — Нашёл?
— Нету, — коротко ответил он. — Нигде нету. Лесополосы объехал, фермерское поле — тоже. Тишина.
— На болото зачем поехал? — сразу прищурилась она.
— Не поехал, — соврал он автоматически.
Анна ничего не сказала, только губы сжала. Знала она его: если сказал «не поехал», значит, был там обязательно.
Пашка выскочил на крыльцо.
— Деда! — закричал. — Я снеговика слепил! Пойдём смотреть!
Он показывал на кривую снежную фигуру у забора, с морковкой вместо носа и двумя чёрными пуговицами вместо глаз. Морковка уже почти свалилась, но мальчик гордился.
— Хороший, — сказал Фёдор, пытаясь отвлечься. — Худой только. Надо ему мяса побольше есть, борщ вон, а то пади одни конфеты как ты лопает.
— А Томка найдётся? — сразу спросил Пашка. — Ба сказала, ты поехал её искать на болота.
Фёдор замялся.
— Завтра посмотрим, — сказал. — Может, сама дорогу найдёт. Скотина умная.
Анна тем временем накрывала на стол. Картошка в мундире, квашеная капуста, селёдка, хлеб. Пашке — сосиски, которые специально для него купили в магазине.
Сели ужинать. За окном быстро темнело, стекло запотело изнутри. Вся деревня будто пряталась в этом раннем сумраке.
— Баб, — говорил Пашка с набитым ртом, — а правда, что тут в лесу леший?
— Тьфу ты, — поморщилась Анна. — Кто тебя научил?
— Соседские ребята говорили, — серьёзно ответил он. — Что у вас тут болото страшное, и там ведьма живёт.
Фёдор кашлянул, чуть не поперхнувшись.
— Что за сказки, — буркнул. — Живут тут только такие старые, как я да бабка твоя.
— А вон та бабка, — не унимался Пашка, — что у магазина сидит иногда, с палкой. Она ведьма?
— Алкашка это, — отрезала Анна. — Не ведьма.
Фёдор молчал. Про Аграфью он решил не говорить. Зачем? Всё равно не поймут. Ещё Пашке потом кошмары будут сниться.
Они поиграли вечером в домино, посмотрели по телевизору какую-то старую комедию, посмеялись. Пашка залез с ногами на диван, шаркал носками, подвывал музыке из заставки.
Перед сном Анна уложила его, укрыла одеялом, поправила подушку.
— Ба, — шёпотом сказал он, когда она уже собиралась уходить, — а Томка… она вернётся?
Анна посмотрела на него, потом на оконное стекло, за которым уже была плотная темень.
— Может, и вернётся, — тихо сказала. — Скотина дорогу домой знает. Спи.
Около полуночи дом погрузился в тишину. Только часы тикали, да где-то в стене шуршала мышь. В печи угли ещё тлели, давая мягкий красноватый отсвет.
Анна дремала, чуть посапывая. Фёдор лежал, глядя в потолок. В голове вертелись слова старухи: «Плата будет. Не деньгами».
Он почти задремал, когда это случилось.
Сначала послышался далёкий грохот, будто где-то на дороге перевернулось железное ведро. Потом звук ближе — скрипнуло что-то тяжёлое, загремела цепь.
Дом будто вздрогнул. По стенам прошёлся слабый, но различимый удар, как от низкого баса.
Фёдор сел на кровати.
— Ты слышала? — шёпотом спросил.
— Ветер, — пробормотала Анна, переворачиваясь. — Спи.
Но в этот момент по двору что-то тяжело прошло. Не человеческий шаг — как будто несколько тяжёлых копыт или сапог, но вразнобой. Подоконник чуть дрогнул, стекло задребезжало.
Потом — удар в ворота. Чёткий, тяжёлый. Калитка, казалось, сама собой распахнулась, цепь звонко брякнула об столб.
Фёдор вскочил, натянул штаны, сунул ноги в тапки.
— Лежи, — бросил жене. — Я выйду.
Он вышел в сени, на ходу накинул на плечи ватник. Рука сама потянулась к гвоздю, где висело ружьё. Но рука застыла. Почему-то очень ясно стало, что ружьё тут лишнее.
Он всё-таки снял его, но не зарядил. Просто держал в руках, как палку.
Дверь в сени чуть дрожала, как от невидимого дыхания снаружи. Потолок скрипнул, с полки упала какая-то банка.
— Кто там? — хрипло крикнул он, сам не узнавая своего голоса.
Ответа не было. Только тяжёлое, размеренное дыхание. Запах вдруг ударил в нос — влажный, земляной, с примесью чего-то животного, тёплого, как от скотины, но с оттенком, как будто крови.
Он приоткрыл дверь.
Двор был залит тусклым светом — не луны, не фонаря. Свет был, как от дальнего прожектора, но без самого источника. Всё стало плоским, бледным, без теней.
У ворот стояли они.
Трое. Высокие, плечистые, выше любого человека. На плечах — длинные, до земли, плащи, как старые шинели, тяжёлые, с мокрыми от снега полами. Ноги — в чём-то вроде сапог, но шире, чем обычные, с широкой стопой. На голове — капюшоны, из-под которых торчали тёмные, матовые рога, расходящиеся в стороны.
Лиц их видно почти не было. Вместо лица — как маски, грубо вырезанные из тёмной древесины, с намеченным ртом и провалами вместо глаз. Только в этих провалах светилось тусклое, как у коровы в свете фонаря.
Средний сделал шаг вперёд. Под плащом что-то тяжело шевельнулось, хрустнула плоть или суставы. Звук был глухим, неприятным.
Фёдор сжал ружьё.
— Вы кто такие? — произнёс он, а сам почувствовал, как в горле пересохло.
Средний наклонил голову, словно присматриваясь.
— А ты разве не знаешь? — голос был низкий, как рокот, но слова были чёткие, понятные. Не человеческие, но и не полностью чужие. Как будто говорил кто-то, кто давно разучился разговаривать и снова вспоминает.
Фёдор проглотил ком.
— У нас ночь, — выдавил он. — Чё вам надо?
— Ночь — самое время приходить за долгами, — сказал тот. — Поговорить.
Анна появилась за спиной у мужа, накидывая поверх халат.
— Федя… — прошептала. — Кто это?..
— Иди в дом, — приказал он, но голос его не был твёрдым.
Существа молчали, только тяжело дышали. От них шёл пар, как от лошадей на морозе.
— Корова ваша дома, — вдруг сказал левый, отодвигая ткань плаща. В глубине двора, в полумраке, что-то шевельнулось.
Фёдор машинально оглянулся.
Возле коровника, там, где недавно висела пустая цепь, стояла Томка. Стояла спокойно, моргала, пар из ноздрей клубился. Ошейник на шее, цепь болтается, словно её только что пристегнули.
— Томка… — выдохнула Анна. — Федя, она...
— Я же говорила, — сказал средний. — Придёт.
Он медленно сделал ещё шаг. Тяжёлый сапог оставил на снегу странный отпечаток — как будто одновременно копыто и ступня, раздвоенная, но с пальцами.
— Я с тобой не договаривался, — хрипло сказал Фёдор. — В лесу я ни с кем договоров не заключал.
— Тебя спрашивали, — ответил он. — Тебе сказали: корова придёт. Ты согласился. Ты не сказал: «Не надо». Ты не отказался от платы.
Фёдор вспомнил разговор с Аграфьей. Вспомнил, как раздражённо сплюнул и ушёл, не дослушав. Холод прошёл по спине.
Правый хмыкнул, звук вышел сухой.
— Людей, нам не жалко — протянул он. — А телята… Мы голоса их слышали, когда резал. Они звали…. Нам всё слышно.
Анна вцепилась Фёдору в рукав.
— Федя, — шептала она, — скажи, что ошиблись. Скажи, что…
— Не ошиблись, — сказал средний. — Счёт ведётся. Много лет. Мясо за мясо. Молодое за молодое.
Пашка в это время уже проснулся. Ему послышались голоса, глухие удары. Он тихо спустился с дивана, босиком подошёл к дверям в сени, прижался ухом. Сквозь щель он увидел спину деда, плечо бабки, и за дверью — чужой тусклый свет.
— Деда? — прошептал он. — Вы кого там?..
Анна дёрнулась.
— Иди в комнату! — резко сказала. — Паш, иди, сказала!
Средний чуть наклонил деревянное лицо в сторону голоса.
— Вот, наша плата — произнёс он. — Веди!
Фёдор поставил ружьё поперёк, словно хотел закрыть собой дверь.
— Нет, — твёрже сказал он. — Ребёнка не тронете. Хотите — меня берите. Я резал. Я виноват, если уж по-вашему.
— И меня, — вдруг вскинула голову Анна. — Я мясо разделывала. Я солила. Я руки в крови мыла. Возьмите нас, а его оставьте.
Левый слегка встряхнул плечами, плащ шелестнул.
— Корень нам не нужен, — сказал он. — Нам нужен росток. Чтобы счёт сошёлся. Молодое за молодое. Ты старый. Тебя уже скоро сам мир заберёт. Нам неинтересно.
Фёдор почувствовал, как в нём что-то рвётся. Он шагнул вперёд.
— Тогда вы ничего не получите, — прошипел он. — Проваливайте отсюда. Копыта свои в болото несите обратно.
Ружьё он поднял, но руки тряслись.
Средний наклонил голову.
— Стрелять будешь? — спокойно спросил он. — Попробуй.
Фёдор замер.
Он вдруг очень ясно увидел: перед ним — не люди. Любая пуля, любая палка тут будет как спичка против камня. И если он выстрелит — неизвестно что будет.
Он опустил ружьё.
— Мы не звери, — хрипло сказал. — Мы всю жизнь работали. Мы никого ради забавы не убивали.
— Вы своё говорите, — равнодушно ответил средний. — Мир своё считает. Понимаешь ты это или нет — всё равно. Долг надо закрыть.
Дверь в комнату скрипнула. Пашка высунулся в сени, растирая кулаком глаза.
— Деда… — неуверенно сказал он. — Мне страшно.
Анна закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.
— Иди сюда, — неожиданно мягко сказал средний.
Пашка остановился, глядя на эти тёмные фигуры с рогами. Он не понял сразу, страшно ему или это сон. Всё было странно, как во сне — свет не настоящий, снег сияет, как соль.
— Не ходи, — прошептал Фёдор, но голос сорвался.
Ноги Пашки сами сделали шаг. Потом ещё. Словно кто-то подтолкнул его мягко в спину. Он оказался рядом с дедом, схватился за его рукав.
— Кто это? — спросил, глядя вверх.
— Паш, — прошептала Анна, — зайди обратно в комнату. Закрой дверь. Спи. Пожалуйста.
Средний шагнул ближе к порогу. Теперь их было видно лучше.
Под плащом угадывалось человеческое тело — руки, плечи. Но шея была короче, голова уходила вперёд. Из-под маски, там, где должен быть рот, вырвался короткий, тяжёлый выдох. Пахнуло влажной шерстью и парным молоком.
— Мы пришли по честному счёту, — сказал он. — Вы корову мучали — мы к вам как к мясникам пришли.
Фёдор вдруг понял, что говорить больше нечего. Он стоял, сжав ружьё так, что пальцы побелели. Челюсть сжата до скрипа.
Анна шептала молитву, уткнувшись в его плечо.
— Грех, — повторяла. — Грех, Господи, не допусти…
Средний протянул руку. Рука была в перчатке из грубой кожи, пальцы толстые. Он легко взял Пашку за плечо.
— Пойдём, — сказал.
— Нет! — выкрикнул Фёдор, рванувшись. Но как только он шагнул вперёд, левый и правый одновременно подняли руки. Как будто невидимая стена встала. Фёдор ударился о неё грудью. Воздух выбило, он упал на колени. Ружьё отлетело в сторону, стукнулось о стену.
Анна кинулась к Пашке, но её остановили так же — одним жестом. Она будто наткнулась на пустоту, но настолько плотную, что отскочила назад. Ударилась о стену, осела.
Пашка повернул голову.
— Деда? — протянул он, не понимая.
— Паш… — захрипел Фёдор, пытаясь подняться.
Средний чуть наклонил деревянное «лицо» к мальчику.
— Не бойся, — сказал он. — Больно не будет. Быстро убьем. Ты не почувствуешь.
И вывел его во двор.
Дальше всё было как в тумане.
Фёдор помнил только обрывки: как закрывается дверь сарая, как внутри глухо стукает что-то, как где-то позади тихо мычит Томка. Как Анна, хрипя, бьёт в дверь кулаками. Как он сам, обессилевший, пытается подняться, но ноги не слушаются.
Звуков почти не было. Никаких криков. Только шорох, удары, какое-то бульканье в ведре. Потом — тишина.
Сколько прошло времени — минут, час, — он не понял. В голове стучало одно: «Господи, верни. Господи, забери меня вместо него». Но в ответ ничего.
Дверь сарая скрипнула.
Средний вышел первым. Плащ его был чист, только на краю подола темнело что-то, словно он прошёл по сырой земле. В руках он держал два больших плотных пакета — старые белые, с логотипом какого-то магазина. Пакеты были тяжёлые, натянутые, внутри куски мяса.
— Вот, — сказал он спокойно, ставя пакеты на стол у крыльца. — Мясо. Нежное. Молодое. Как вы любите.
Анна завыла. Не плач — вой, рвущийся из груди, глухой, почти без слёз. Она схватилась за голову, зашаталась, упала на колени прямо в снег, руками в него вцепилась, словно могла провалиться сквозь землю.
Фёдор стоял, уцепившись за косяк двери. Ни крикнуть, ни шагнуть не мог. Будто все силы вышибли.
Средний повернулся к нему.
— Ты хотел по-честному, — сказал. — Вот честно. Не мы придумали. Так у нас у духов заведено, каждую зиму молодого мяса пробовать, но мы не жадные мы поделимся...
Фёдор молчал.
— Вы можете всё выкинуть, — добавил левый, будто утешая. — Или съесть. Нам всё равно.
Они повернулись. Плащи зашуршали. Медленно, не торопясь, трое вышли за ворота. Свет, который висел над двором, начал тухнуть, как лампочка, которую плавно убавляют. С каждым шагом их фигуры становились менее отчётливыми, а потом совсем растворились в темноте.
Наступила обычная деревенская ночь. Слабая луна, редкие звёзды. Где-то вдалеке залаяла обычная собака.
Анна ещё долго стояла на коленях в снегу, качаясь. Потом вдруг поднялась, как будто кто-то дернул.
— Пашка… — выдавила. — Надо в дом занести. Вдруг… вдруг он….Вдруг он…
Она бросилась к пакетам.
— Нет, — повторяла она. — Нет, нет…
Фёдор подошёл. Пакеты были обычные, слегка запотевшие. От них тянуло смесью сырого мяса и полиэтилена. На одном сбоку — размазанная красная полоска.
Он протянул руку. Пальцы дрожали. Коснулся шуршащей поверхности.
— Не трогай, — просипела Анна. — Не смей.
— Надо… — выдавил он. — Надо убедится.
— Я и так знаю, — захохотала вдруг она, и смех её был страшнее, чем вой. — Я всё знаю. Они же сказали. Нежное мясо. Молодое…
Её затрясло.
В этот момент за их спинами послышалось знакомое мычание. Низкое, протяжное. Они обернулись.
На крыльцо, осторожно переставляя копыта по узкой ступеньке, поднялась Томка.
Даже не так — это было что-то, похожее на Томку. Та же окраска, те же пятна. Только глаза были другие. Слишком большие, слишком тёмные, в них отражался свет лампочки в сенях, но глубже того — что-то ещё, холодное, как трясина.
Она прошла мимо Фёдора, толкнув его боком. Легко, но так, что он вынужден был отступить. Вошла в избу, будто знала дорогу. Цепь на её шее лёгко звякнула об косяк.
— Ты… чего — прошептал Фёдор. — Томка?..
Она остановилась у стола, где обычно они ужинали. Повернула голову. В её взгляде не было ни коровьей тупости, ни прежней мягкой настороженности. Там было ясное понимание.
— Садитесь, — вдруг сказала она.
Голос был чужой — хриплый, но отчётливый. Как будто кто-то говорил сквозь горло животины, подстраиваясь под человеческую речь. Звук этот выглядел так неправильно, что у Фёдора внутри всё сжалось.
Анна отшатнулась, вцепившись в косяк.
— Господи… — прошептала. — Матерь Божья…
— Садитесь, — повторила корова. — Вы же любите, когда горячее, с пылу с жару.
Стул, на котором обычно сидел Фёдор, сам собой чуть отодвинулся от стола, скрипнув ножками. Воздух в избе стал тяжёлым, густым, как пар в бане, только вместо берёзовой листвы пахло мясом и чем-то ещё — кислым, детским.
Фёдор сделал шаг назад.
— Убирайся, — выдавил он. — Исчезни.
— Не получится, — спокойно ответила Томка. — Я здесь живу. Как и вы. Ты сам меня сюда привёл много лет назад, помнишь?
Она мотнула головой в сторону окон. За стеклом по-прежнему была ночь, но тьма стала плотнее. В ней что-то шевелилось — то ли тени от ветвей, то ли ещё кто.
— Мы много лет кормили вас, — сказала она. — Молоком, мясом, шкурами. Вы были сыты. Вы думали, что так и должно быть.
— Так и есть, — вдруг вскинулся Фёдор, чувствуя, как злость прорывается сквозь страх. — Так жили наши деды и отцы. Мы никого ради забавы не резали. Всё по нужде.
— А мне разве не больно было? — спросила корова. — Когдаребенка у меня забирал? Каждый год. Ты думал: корова привыкнет. А я не привыкла. Я каждый раз знала, что его не станет. Но молчала. Потому что цепь на шее.
Фёдор задыхался.
— Так мир устроен, — повторил он, но уже не так уверенно. — Кто-то кого-то ест. Так всегда было.
— Да, — согласилась она. — Потому мы и пришли. Кого-то съесть. Ведь так мир устроен.
Анна закрыла уши ладонями.
— Хватит, — шептала. — Хватит, не говори. Не надо.
Корова повернула голову к ней.
— Тебе, может, и не надо, — сказала. — А другим — надо. Тем, кого ты в морозилку складывала. Они тоже хотят, чтобы их голос прозвучал. Хоть так.
Она глянула на пакеты ну крыльца.
— Забирайте, — сказала ровно. — Вы же не выкидывали раньше. За каждую косточку боролись. А теперь что? Брезгуете?
У Фёдора дрогнули колени. Он сел на ближайший стул, потому что ноги отказались держать.
— Я не буду, — глухо сказал он. — Хоть убей не буду.
— Это неважно, — ответила Томка. — Важно, что теперь ты знаешь, что лежит у тебя в руках, когда режешь. Раньше ты думал: просто мясо ешь. А теперь ты будешь видеть лицо.
Она шагнула назад, тяжело разворачиваясь в тесной избе. Стол качнулся, кружка упала на пол, раскололась, пролив остатки чая.
— Счёт закрыт, — сказала она. — Дальше живите, как хотите. Можете хоть всех коров в округе перерезать, мне уже всё равно. Я свою цену взяла.
Внезапно он увидел Пашкин рюкзак в углу — с акулой. Молния приоткрыта, изнутри торчит тетрадка с косыми строчками. На стуле — его куртка с оторванной пуговицей. На окне заледеневший отпечаток детской ладони.
— Вы его не вернёте? — спросил он, не надеясь, но всё равно.
— А телят ты вернуть можешь? — спросила Томка. — Которых у меня забрал?
Он опустил голову.
Анна тихо сползла по стене, села на пол, обхватив колени. Лицо у неё было серым, глаза пустыми.
— Пашенька… — шептала она. — Сыночек наш…
Корова повернулась, пошла к выходу. На пороге остановилась, стукнула копытом по порогу. Доска чуть треснула.
— Я ещё зайду, — бросила через плечо. — Не скоро. Когда у вашей дочери новый телёнок родится. Следующей зимой.
И вышла во двор. Цепь зазвенела. В окне мелькнула её спина, потом — только темнота.
Фёдор долго сидел, не двигаясь. Руки у него лежали на коленях.
Тишина в избе была такая, что слышно было, как в холодильнике периодически щёлкает реле. Где-то в стене снова зашуршала мышь, возвращая миру обычные звуки.
Анна вдруг подняла голову.
— Федя, — хрипло сказала она. — А если… А если всё это мы придумали? Ну, с ума сошли сразу вдвоём? Пашка… он же… может, просто ушёл?
Фёдор медленно повернул к ней голову.
— Куда он уйдёт ночью? — тихо спросил. — В Германию к ним?
Она закрыла лицо руками.
— Что скажем им? — выдавила. — Оле, Игорю. Что утром, когда они позвонят?..
Он бросил взгляд на телефон, лежащий на комоде. Экран был чёрный. В комнате было темно, только из печки ещё шёл слабый красноватый отсвет.
— Скажем что бы домой не возвращались…никогда.
**************
ЭПИЛОГ
Утром телефон зазвенел так резко, что Анна вздрогнула. Фёдор нащупал трубку, поднёс к уху.
— Алло?..
Ольга говорила быстро, на взводе:
— Пап, как вы могли? Мне участковый звонил, представляешь? Пашку ночью нашли у болота! У болота, пап! Как вы его… как вы вообще могли не заметить, что ребёнка нет дома?
Фёдор молчал, сжимая трубку так, что побелели пальцы. В горле стоял ком.
— Мы немедленно приедем и его заберём, — почти выкрикнула она. — Больше — слышишь? Больше вы его одни не увидите. Без присмотра, без нас — никогда. Вы вообще понимаете, что могли его потерять на всегда?
Анна сидела на краю стула, глядя в одну точку.
— Понимаем, — глухо сказал Фёдор в трубку. — Главное что бы вы тоже понимали…
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА