Три месяца за океаном перевернули представления советского поэта-футуриста о стране небоскрёбов и доллара. Он ехал за формой — наблюдениями за передовой техникой и рационализмом, а нашёл содержание, которое его ужаснуло. Парадокс заключался в том, что страну, которую Маяковский невзлюбил заочно, он хотел увидеть больше всего на свете.
В американской визе Маяковскому отказывали дважды. Слава «революционного горлопана» настораживала консульских чиновников. Но поэт был упрям. В мае 1925 года он решил взять Штаты измором: купил билет до Мексики и отправился в обход через Атлантику, Кубу и мексиканскую границу. Впереди было самое долгое путешествие в его жизни — с 25 мая по 22 ноября 1925 года.
Что же заставляло поэта, воспевавшего советскую революцию, так стремиться в цитадель капитализма? И почему увиденное одновременно восхитило и отвратило его? Ответы — в записях самого Маяковского и воспоминаниях современников.
Битва за визу: художник вместо агитатора
«Я земной шар чуть не весь обошёл», — подытожит потом Маяковский в поэме «Хорошо!». Но до 1925 года западнее Берлина и Парижа он не бывал. Америка манила его задолго до реальной поездки. Ещё в 1920 году в поэме «150 000 000» он отправил своего героя Ивана в Чикаго, буквально водил его по улицам города, которого сам никогда не видел. А в поэме «Про это» (1923) упоминал Бруклинский мост, словно уже побывал там.
Официально поездка имела несколько целей. Во-первых, политическая миссия: показать «лицо» новой России, распространить идеи революции. Маяковский планировал встречи с левыми кругами, эмигрантами, прогрессивными деятелями искусства. Во-вторых, творческий интерес: увидеть технический прогресс, урбанизм, индустрию — всё то, что могло стать моделью для построения нового советского общества.
Но была и третья, личная причина. В 1924 году у Маяковского случился кризис в отношениях с Лилей Брик. Как свидетельствовала Эльза Триоле, поэт пребывал в состоянии острой депрессии. Америка давала надежду как-то преодолеть этот кризис, начать новую жизнь.
В Париже, откуда Маяковский отплывал в Америку, случилась неприятность. По официальной версии, у него украли бумажник с 25 000 франков — всеми деньгами на поездку. По неофициальной ― Маяковский эти деньги проиграл. На помощь пришёл Госиздат, который выдал аванс за будущее четырёхтомное собрание сочинений, так что 21 июня 1925 года поэт поднялся на борт парохода «Эспань».
Окольными путями: через океан и границу
«Пароход маленький, вроде нашего “ГУМ’а”. Три класса, две трубы, одно кино, кафе-столовая, библиотека, концертный зал и газета “Атлантик”», — записал Маяковский. Восемнадцать дней в океане он не терял времени даром: писал стихи «Испания», «6 монахинь», «Атлантический океан», «Мелкая философия на глубоких местах», «Блек энд уайт», «Христофор Колумб».
Корабль прибыл в Гавану 5 июля. Затем — Мексика, где поэт продолжил визовые хлопоты. Здесь он пробыл около 20 дней: побывал в национальном музее, на корриде, познакомился с местными коммунистами. И вот 27 июля 1925 года — Ларедо, пограничный город между Мексикой и США. Английским Маяковский не владел. На «ломаннейшем полуфранцузском, полуанглийском языке» он пытался объяснить пограничнику цель въезда. Результат — четыре часа в полицейском участке.
«Сижу четыре часа. Пришли и справились, на каком языке буду изъясняться. Из застенчивости (неловко не знать ни одного языка) я назвал французский. Меня ввели в комнату. Четыре грозных дяди и француз-переводчик», — вспоминал поэт.
Но всё обошлось, Америка приняла его как туриста под залог в 500 долларов.
Нью-Йорк: между восторгом и разочарованием
Маяковский поселился на «аристократической тихой» Пятой авеню. В компании своего старого друга, художника и поэта Давида Бурлюка, он исколесил полгорода. Первое впечатление было ошеломляющим. Небоскрёбы, скорость строительства, масштаб — всё это восхищало поэта-футуриста, искавшего новые формы для нового мира.
«Я люблю Нью-Йорк в осенние деловые дни, в будни… Я ненавижу Нью-Йорк в воскресенье», — писал он.
Это противоречие стало лейтмотивом всей поездки. С одной стороны — восхищение техническим прогрессом, с другой — отвращение к мещанству и стандартизации жизни.
Но главным открытием Нью-Йорка стал Бруклинский мост. Маяковский часами стоял на нём, любуясь видом на город и Гудзон. Здесь родилось одно из лучших его американских стихотворений ― «Бруклинский мост» (1925):
Я горд
вот этой
стальною милей,
живьём в ней
мои видения встали ―
борьба
за конструкции
вместо стилей,
расчёт суровый
гаек
и стали.
Это был единственный «артефакт», соединяющий красоту конструкции и функциональность, который полностью соответствовал эстетическим представлениям поэта-конструктивиста. Но тут же, в том же стихотворении, прорывается социальная боль:
Здесь
жизнь
была
одним ― беззаботная,
другим ―
голодный
протяжный вой.
Отсюда
безработные
в Гудзон
кидались
вниз головой.
Оборотная сторона прогресса: нищета и расизм
Чем дольше Маяковский находился в Америке, тем больше его поражал контраст между богатством и нищетой. В стихотворении «Блек энд уайт», написанном после посещения Гаваны, он создал пронзительный образ социальной несправедливости:
В Гаване
всё
разграничено чётко:
у белых доллары,
у чёрных — нет.
Поэтому
Вилли
стоит со щёткой
у «Энри Клей энд Бок, лимитед».
Расизм стал для Маяковского сильнейшим потрясением. На Кубе и в южных штатах он увидел сегрегацию, унижение афроамериканцев, «мировые табачные и сахарные лимитеды с десятками тысяч негров, испанцев и русских рабочих». В очерках «Моё открытие Америки» он писал о том, как «за красный галстук, приобщающий негра к европейской цивилизации, на гаванских плантациях сгибают в три погибели…».
Маяковский с горькой иронией предлагал считать подлинными американцами не белых расистов, чьи варварские обычаи он обличал, а чернокожую общину. Именно она, по его словам, породила главные культурные явления: от джаза и фокстрота до «прекрасных журналов». Именно темнокожие «стараются найти и находят свою связь с культурой мира», включая в свой пантеон Пушкина и Дюма.
В Нью-Йорке поэт бывал в Гарлеме — негритянском квартале, где увидел последствия расовой сегрегации. Эти впечатления легли в основу стихотворения «Сифилис», где трагическая история негритянской семьи становится обвинительным выпадом против принципа неравенства, на котором основано буржуазное государство.
Детройт и завод Форда: восторг и ужас
В Детройт к Генри Форду Маяковский «шёл в большом волнении». Завод произвёл на него двойственное впечатление. С одной стороны — восхищение:
«Чистота вылизанная. Никто не остановится ни на секунду… Ни голосов, ни отдельных погромыхиваний. Только общий серьёзный гул… За инструментальной, за штамповальной и литейной начинается знаменитая фордовская цепь... Садятся голые шасси, как будто автомобили ещё без штанов. Кладут надколёсные крылья, автомобиль движется с вами вместе к моторщикам, краны сажают кузов, подкатываются колёса, бубликами из-под потолка беспрерывно скатываются шины, рабочие с-под цепи снизу что-то подбивают молотком».
Но за этой отлаженной «машиной» Маяковский разглядел человеческую трагедию: «В четыре часа я смотрел у фордовских ворот выходящую смену, — люди валились в трамваи и тут же засыпали, обессилев».
Старый фордовский рабочий, бросивший работу через два года из-за туберкулёза, рассказал поэту правду о «рае» конвейерного производства: «Это они парадную показывают, вот я бы вас повёл в кузницы на Ривер, где половина работает в огне, а другая в грязи и воде».
У рабочих не было времени ни на перекус, ни на отдых, ни на личную жизнь. Восьмичасовой рабочий день, которым так гордился Форд, на деле означал «сдельщину», чтобы конвейер не останавливался ни на минуту.
Чикаго: город без прикрас
О Чикаго Маяковский писал с особым чувством. Ещё до поездки он создал поэму об этом городе («150 000 000»). Теперь он мог проверить свои фантазии реальностью:
«Критики писали, что моё Чикаго могло быть написано только человеком, никогда не видавшим этого города. Говорили: если я увижу Чикаго, я изменю описание. Теперь я Чикаго видел. Я проверил поэму на чикагцах — она не вызывала у них скептических улыбок — наоборот, как будто показывала другую чикагскую сторону».
В Чикаго поэт стал свидетелем забастовки на фабрике, побывал на бойнях — «одно из гнуснейших зрелищ моей жизни». Он увидел город, который «не стыдится своих фабрик, не отступает с ними на окраины». Но за этой честностью скрывалась жестокость: «Чикаго — место сенсационных убийств, место легендарных бандитов».
Элли Джонс: тайная любовь за океаном
Но поэта в Америке волновали не только социальные контрасты. На одном из поэтических вечеров в Нью-Йорке Давид Бурлюк познакомил его с русской эмигранткой Елизаветой Зиберт, известной как Элли Джонс. Она работала переводчицей и помогала Маяковскому общаться с окружающими.
Три месяца романа перевернули жизнь обоих. Они виделись каждый день, посещали бильярдные, кафе, джаз-клубы, отдыхали на берегу Гудзона. Первой услышала стихотворение «Бруклинский мост» именно Элли — Маяковский написал его сразу после того, как они вместе посетили мост.
Через семь месяцев после отъезда поэта, 15 июня 1926 года у Элли родилась дочь — Хелен Патрисия Джонс. В миру её будут знать как Патрисию Томпсон, а в России — как Елену Владимировну Маяковскую. Маяковский узнал о рождении дочери из письма и был счастлив. «Две милые мои Элли. Я по вам уже соскучился... Целую вам все восемь лап», — писал он матери и дочери.
Увидеть дочь Маяковскому удалось только раз — в 1929 году в Ницце, куда он приехал из Парижа. Трёхлетняя Патрисия подарила отцу паркеровскую ручку. Больше они не встречались. В предсмертной записке 14 апреля 1930 года поэт не упомянул о дочери, возможно, чтобы уберечь её от преследований НКВД. В записной книжке № 67 осталось только одно слово, написанное карандашом: «Дочка».
Тайна американской дочери Маяковского была раскрыта только в 1991 году, когда 65-летняя Патрисия Томпсон решилась рассказать историю своих родителей:
«Полонская сказала мне, что отец сделал это, чтобы нас защитить. Её он защитил, когда включил в завещание, а нас — наоборот, не упомянув. Я не уверена, что дожила бы спокойно до этих дней, если бы тогда НКВД стало известно, что у советского поэта Маяковского в Америке растёт ребёнок от дочери кулака.
Я знаю, что он любил меня, что ему в радость было стать отцом. Но он боялся. Быть женой или ребёнком инакомыслящего было небезопасно. А Маяковский становился инакомыслящим: если вы прочитаете его пьесы, то увидите, что он критиковал бюрократию и то направление, в котором двигалась революция. Мать не винила его, и я не виню».
Из интервью Патрисии Томпсон с Анастасией Орлянской
«Моё открытие Америки»: что понял поэт
Пароход «Рошамбо» увёз Маяковского из Америки 28 октября 1925 года. Впереди были выступления в советских городах, где поэт рассказывал об увиденном за океаном. В августе 1926 года вышла книга очерков «Моё открытие Америки» — едкая, страстная, полная социальной боли.
Маяковский увидел в Америке главное противоречие капитализма. Страна, создавшая невероятные технологии, оказалась неспособной создать справедливое общество. Небоскрёбы соседствовали с трущобами. Конвейеры Форда превращали людей в придатки машин. Города утопают в огнях электричества, но богатые люди предпочитают ужинать при свечах, играя в «старину».
Особенно поразило поэта отсутствие связи между техническим прогрессом и человеческим развитием. Как отмечал литературовед Олег Проскурин: «Он ожидал, что новый город, центр новой технологической цивилизации должен создать какие-то новые формы быта, человеческих отношений, продуцировать новые ценности. И вдруг он с удивлением наблюдает… архаичность».
И всё же Америка дала Маяковскому больше, чем он ожидал. Она подарила ему новую любовь и дочь, о которых он молчал, но помнил до последнего дня. Она дала материал для целого цикла стихотворений, среди которых — шедевр «Бруклинский мост». Она заставила по-новому осмыслить задачи советского строительства: взять у капитализма форму, но наполнить её иным, человечным содержанием.
Парадокс прощания
В начале декабря 1925 года в московском Политехническом музее Маяковский делал доклад «Моё открытие Америки». Зал был переполнен. Московский корреспондент «Нью-Йорк таймс» озаглавил свою заметку: «Красный поэт изображает нас помешанными на долларах». Подзаголовок гласил: «Деньги определяют наше искусство, любовь, мораль и правосудие».
В стихотворении «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926) Маяковский признавался: «Я в долгу перед бродвейской лампионией». Он чувствовал, что не смог описать Америку так, как она того заслуживала: во всей её сложности и противоречивости. Страна, которую он хотел «закрыть и слегка почистить», навсегда осталась в его стихах и в его сердце.
В конце концов, в очерках поэта есть интересные мысли, которые можно принять за пророчество:
«Перед работниками искусства встаёт задача Лефа: не воспевание техники, а обуздание её во имя интересов человечества. Не эстетическое любование железными пожарными лестницами небоскрёбов, а простая организация жилья.
Что автомобиль?.. Автомобилей много, пора подумать, чтобы они не воняли на улицах <...>
Безмоторный полёт, беспроволочный телеграф, радио, бусы, вытесняющие рельсовые трамваи, собвеи, унёсшие под землю всякую видимость <...>
Может быть, завтрашняя техника, умильонивая силы человека, пойдёт по пути уничтожения строек, грохота и прочей технической внешности».
Америка для Маяковского стала зеркалом, в котором отразилась не только мощь столь желанного для него технократического будущего, но и тёмная бездна, в которую это будущее может скатиться без человечной идеологии. Он увидел, что сталь и бетон — всего лишь оболочка, подлинным содержанием цивилизации остаётся человек. Его открытие оказалось горьким: можно построить Бруклинский мост, но не построить мост между расами и классами. Эта поездка навсегда разделила его мир на «до» и «после», заставив смотреть на советский проект через призму увиденного за океаном: не только с восторгом, но и с тревогой.
Наталья Кривошеева