— Передай соль. Недосол, что ли. Или мясо такое… резиновое.
Сергей ковырял вилкой в тарелке с гуляшом, будто искал там клад. Мясо было нормальным. Говядина, которую Ольга вчера полчаса выбирала на рынке у знакомого мясника, а потом тушила два часа на медленном огне. Но у Сергея сегодня было то самое настроение — "король в изгнании".
Ольга молча подвинула к нему солонку. Деревянная, с трещинкой на боку. Она помнила, как покупала её пять лет назад в Геленджике, в первой поездке, когда они только мечтали о своем угле у моря.
— Спасибо, — буркнул он, щедро сыпанул соли, даже не попробовав перед этим. — Кстати, мать звонила.
Ольга напряглась. Спина, которая и так гудела после десяти часов за компьютером — квартальный отчёт в аптечной сети сам себя не сведет, — стала деревянной. Звонки Тамары Петровны никогда не сулили ничего хорошего. Обычно это означало либо внеплановую поездку на дачу копать то, что не выкопали в прошлый раз, либо деньги.
— И что говорит? — Ольга старалась, чтобы голос звучал ровно. Она отломила кусок хлеба, начала катать мякиш по скатерти, собирая крошки.
— Давление скачет. Говорит, в городе дышать нечем. Соседи сверху ремонт затеяли, перфоратор с восьми утра. В общем, плохо ей.
— Всем сейчас нелегко, Сереж. Ноябрь на дворе, погода дрянь.
— Вот именно! — Сергей оживился, даже вилку отложил. В глазах появился тот блеск, который Ольга знала слишком хорошо. Блеск генератора гениальных идей, за которые расплачиваться обычно приходилось ей. — Я вот подумал… Дом наш в Архипо-Осиповке всё равно пустует до мая. Чего он стоит? Коммуналку только жрет.
Ольга перестала жевать. "Наш" дом.
Слово "наш" в лексиконе Сергея имело удивительно гибкие границы. "Наш" кредит — это Ольгин кредит. "Наши" проблемы с машиной — это Ольгины деньги на запчасти. А вот "мой" отдых или "моя" мама — это святое.
— И? — спросила она тихо.
— Ну что "и"? Пусть мать поедет, поживёт. Морской воздух, тишина. Отопление там газовое, не замёрзнет. Ключи у соседки есть, я позвоню, пусть встретит.
Ольга смотрела на мужа. На его чуть одутловатое лицо, на пятнышко соуса в уголке рта, которое он не замечал. Он говорил об этом так просто. Как о поездке на трамвае.
— Сережа, — Ольга аккуратно положила хлеб на край тарелки. — Мы консервировали дом на зиму. Там воду перекрыли, антифриз в системе. Чтобы запустить отопление, надо вызывать мастера. Это раз. Второе — кто будет оплачивать газ? Ты видел тарифы в этом году? Тамара Петровна со своей пенсии?
— Ой, ну что ты начинаешь? — Сергей поморщился, как от зубной боли. — Опять ты про деньги. Счетовод вот этот в тебе… неистребим. Мать болеет! А ты про кубы газа. Я оплачу, ладно. С премии.
— С какой премии? — уточнила Ольга. — С той, которую тебе обещали в сентябре, но "фирма пока в сложной ситуации"? Или с той, новогодней, которой не будет, потому что ты на больничном две недели просидел с "растяжением мизинца"?
Сергей грохнул вилкой об стол. Звук получился звонкий, противный.
— Ты можешь хоть раз, хоть один раз не тыкать меня носом в заработок? Да, сейчас трудно. Да, не все миллионеры, как некоторые! Но это моя мать! И дом стоит пустой! Собака на сене, честное слово. Сама не едет и другим не дает.
Ольга встала. Стул противно скрипнул по линолеуму. Ей вдруг стало душно в этой шестиметровой кухне, пропитанной запахом жареного лука и мужского раздражения.
— Пусть едет, — сказала она, подходя к раковине и включая воду, чтобы заглушить нарастающий гул в ушах. — Только одно условие. Порядок. Чтобы никакой самодеятельности. Никаких "я тут переставила шкаф, потому что так по фен-шую". И оплата коммуналки — на тебе. Я в этом месяце пустая, мне поставщикам платить.
— Вот и договорились! — голос Сергея мгновенно потеплел. Он уже не обижался, он победил. — Я ей сейчас наберу. Она обрадуется. Ты у меня золото, Оль, хоть и вредная.
Ольга смотрела на струю воды, разбивающуюся о грязную тарелку. Золото. Удобное, безотказное золото. Она знала, что он не заплатит за газ. Что счет придет ей на карту, и она молча его закроет, чтобы не копить пени. Как делала последние три года, пока строился этот чертов дом.
Три года ада.
Она помнила каждый кирпич. Помнила, как продала родительскую "двушку", оставшуюся от бабушки, чтобы купить участок. Как брала кредиты на своё ИП, рискуя всем бизнесом. Как спала по четыре часа в сутки, контролируя три аптеки и стройку за полторы тысячи километров.
А что делал Сергей?
Сергей "курировал".
Он ездил туда летом. "Контролировать бригаду". Присылал фото с пляжа: "Устал, решил окунуться". Жарил шашлыки с прорабом. Выбирал цвет черепицы — "нужен благородный графит", — который стоил в полтора раза дороже обычной.
Ольга платила. Сергей — гордился.
Прошел месяц.
Ноябрь сменился промозглым декабрем. Город завалило мокрым снегом, который тут же превращался в серую кашу под ногами. В аптеках начался сезон гриппа, Ольга пропадала на работе до ночи.
О доме она старалась не думать. Сергей пару раз говорил, что "мама в восторге", "мама дышит полной грудью". Счетов пока не было.
Гром грянул в пятницу вечером.
Ольга пришла домой раньше обычного — у неё разболелась голова, мигрень такая, что свет резал глаза. Она мечтала только об одном: тишина, темная комната и таблетка суматриптана.
В коридоре горел свет. Из кухни доносился голос Сергея. Громкий, возбужденный. И запах… пахло чем-то странным. Не едой. Лаком? Краской?
Ольга сняла сапоги, морщась от того, как гудели отекшие ноги. Прошла на кухню.
Сергей сидел за столом, перед ним лежал ноутбук, а рядом — какие-то каталоги. Он разговаривал по телефону, зажав трубку плечом, и что-то чертил в блокноте.
— …Да, мам, я понял. Конечно, персиковый лучше. В зале светлее будет. Да не слушай ты никого. Делай, как тебе удобно. Мебель? Ну, тот диван старый можно на веранду выкинуть, ага. Я переведу тебе завтра на карту, наймешь грузчиков.
Ольга застыла в дверях.
Диван.
"Тот старый диван" — это итальянская кожаная софа, которую Ольга выкупила из закрывающегося офиса банка за бешеные деньги, перетягивала, реставрировала. Она обожала этот диван.
— Сергей, — произнесла она. Голос был тихим, сиплым, но муж вздрогнул и обернулся.
— Мам, я перезвоню, Оля пришла. Да, давай. Целую.
Он положил телефон на стол, но вид у него был не виноватый, а скорее боевой. Как у человека, которого прервали на самом важном месте великой миссии.
— Ты дома? Рано сегодня.
— Что за диван, Сережа? Какой персиковый цвет?
— А, это… — он махнул рукой. — Мать решила немного уют навести. Говорит, стены серые, как в каземате. Давят на психику. Решила перекрасить в гостиной. Ну и мебель переставить. Ей там жить, в конце концов, должно быть удобно.
Мигрень вдруг отступила. Точнее, боль осталась, но она стала холодной, острой, как игла.
— В смысле "ей там жить"? — Ольга прошла к столу, отодвинула стул и села напротив. — Мы договаривались до мая. Поправить здоровье.
Сергей закатил глаза. Это движение бесило Ольгу последние лет десять, но сегодня оно вызвало желание взять тяжелую керамическую кружку и проверить её на прочность.
— Оль, ну включи ты человека. Ей там хорошо. Давление — как у космонавта. В город возвращаться, в эту гарь? Врач сказал — климат идеальный. Я подумал… ну чего ей мотаться туда-сюда? Старая она уже для переездов. Пусть живет.
— Пусть живет? — Ольга чувствовала, как внутри начинает дрожать какая-то струна. — Насовсем?
— Ну а почему нет? Дом большой, места всем хватит. Мы летом приедем, в гостевой спальне разместимся.
"В гостевой".
В её доме. Который она строила под себя. Где каждая розетка была там, где она хотела. Где она мечтала сидеть на террасе с бокалом вина, когда выйдет на пенсию, а не слушать нотации Тамары Петровны про то, как правильно варить борщ.
— Нет, — сказала Ольга. — Нет, Сергей. Это не обсуждается. Май — крайний срок. И никаких перекрасок стен. Я запрещаю трогать мой ремонт.
Сергей медленно закрыл ноутбук. Лицо его налилось краской. Шея стала багровой — верный признак, что сейчас начнется скандал. Он не любил, когда ему перечили. Особенно, когда он уже пообещал что-то маме.
— Ты запрещаешь? — тихо переспросил он. — Ты? А ты не охренела, Оля?
— Выбирай выражения.
— Нет, это ты выбирай! Жадная ты баба. У тебя зимой снега не выпросишь. Мать жизнь положила, чтобы меня вырастить…
— И теперь я должна оплачивать этот подвиг?
— Заткнись! — он ударил ладонью по столу. Каталоги подпрыгнули. — Это и мой дом тоже! Мы семья! Всё общее! Я там горбатился не меньше твоего! Кто ездил материалы принимать? Кто с армянами договаривался за плитку? Я!
Ольга усмехнулась. Злая, некрасивая улыбка скривила губы.
— Ты ездил? Ты пил пиво с прорабом, Сережа. А плитку выбирала я по видеосвязи. И оплачивала со счета ИП. И армянам переводила я. Ты там только бензин катал, который, кстати, тоже я оплачивала.
— Попрекаешь? — он вскочил, стул с грохотом отлетел назад. — Опять рублем своим тычешь? Да подавись ты своими деньгами! Главное — душа! Отношение! А у тебя вместо сердца — калькулятор.
Он прошелся по кухне, задевая плечом холодильник. Его трясло. Он накручивал себя, распалялся, как всегда делал, когда чувствовал, что логических аргументов нет, и нужно брать горлом.
— Знаешь что… — он остановился, уперся руками в подоконник, спиной к ней. — Я решил. Я давно это решил, просто момента не было сказать. Но раз ты такая… мелочная…
Он резко повернулся. Глаза были злые, чужие.
— Дом на море я маме завещаю! Она заслужила! Всю жизнь по общагам мыкалась, пусть хоть старость по-человечески встретит. Я уже с нотариусом говорил, на следующей неделе оформим.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник и как где-то у соседей лает собака.
Ольга моргнула. Ей показалось, что она ослышалась.
— Что ты сделаешь?
— Завещаю. Дарственную, завещание — не важно. Перепишу на неё. Чтобы ты, когда мы… ну, мало ли, не выгнала её на улицу. Зная твой характер — ты можешь.
Ольга смотрела на него и пыталась понять: он пьян? Или он сошел с ума? Или он действительно, искренне, на полном серьезе верит в то, что говорит?
Он забыл.
Он реально забыл, чья фамилия стоит в документах.
Для него "мы строили" превратилось в "я построил". Он настолько вжился в роль хозяина, показывая дом друзьям, хвастаюсь перед родственниками ("вот, отгрохал резиденцию"), что его мозг стер неудобную деталь. Деталь ценой в двенадцать миллионов рублей.
— Ты… завещаешь? — переспросила она очень тихо.
— Да! — выкрикнул он. — И не смотри на меня так! Я мужик, я решаю! Она там прописана будет, и точка. А ты… ты если хочешь там отдыхать — будешь с матерью общий язык находить. А не права качать.
Ольга вдруг почувствовала страшную усталость. Гнев ушел. Осталось только брезгливое удивление, как будто она нашла в любимом пирожном таракана.
— Сережа, — она встала. Ноги держали плохо. — Ты идиот?
— Что?!
— Ты идиот, — повторила она утвердительно. — Документы на дом видел? Хоть раз? В руках держал?
— Видел! — он фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то тревожное. Сомнение. — На нас оформлено. В браке же куплено. Половина моя по закону. Вот свою половину я матери и отдам! Имею право!
Ах, вот оно что. Половина. "Совместно нажитое". Он где-то нахватался юридических вершков.
Ольга подошла к шкафу в коридоре, где на верхней полке, в металлическом ящичке, хранились важные бумаги.
— Сейчас, — сказала она. — Сейчас я тебе покажу твою половину. Освежу тебе память, "хозяин".
Она знала, что там лежит.
Брачный контракт.
Жесткий, циничный документ, который настоял подписать её отец десять лет назад, когда давал первые деньги на развитие её бизнеса. "Мужья приходят и уходят, доча, а активы должны быть защищены". Сергей тогда подписал не глядя, он был влюблен, романтичен и обижен на недоверие тестя ("мне от вас ничего не надо, я сам заработаю!"). В контракте черным по белому было написано: любое имущество, приобретенное на имя супруга, является его личной собственностью и разделу не подлежит.
Дом был оформлен на Ольгу. Земля — на Ольгу. Машина — на Ольгу.
На Сергее был только старый спиннинг и долг по кредитке, которую он скрывал.
Она протянула руку, нащупала холодный бок ящика. Достала его.
Замок был открыт.
Странно. Она всегда запирала его на ключик, а ключик лежал в вазочке с мелочью.
Сердце пропустило удар. Не "ёкнуло", а именно сбилось с ритма, больно ударив в ребра.
Ольга подняла крышку.
Паспорта на месте. Свидетельство о браке. Диплом. Свидетельство на квартиру, в которой они живут.
Синяя папка с надписью "ДОМ" исчезла.
Ольга перерыла бумаги. Вытряхнула содержимое ящика на тумбочку. СНИЛС, полисы, старые чеки…
Папки не было.
И брачного контракта, который лежал в отдельном файле, тоже не было.
Она медленно обернулась.
Сергей стоял в дверях кухни. Он больше не был красным. Он был бледным, и на губах играла странная, кривая усмешка. Победителя, который знает, что играл краплеными картами.
— Что ищешь? — спросил он. Голос звучал глухо. — Бумажки свои?
— Где они? — Ольга шагнула к нему.
— Там, где надо. У надежных людей.
— Ты украл документы? Ты понимаешь, что их восстановить — две недели? Росреестр, МФЦ… Ты чего добиваешься, придурок?
Сергей сунул руку в карман домашних штанов и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул.
— Восстановить можно то, что актуально, Оля. А то, что отменено или переписано… уже сложнее.
— О чем ты?
— О том, что ты мне веришь. Всегда верила. Помнишь, месяц назад? Я тебе бумажки подсунул на подпись. Ты еще торопилась, такси ждало. Сказал — для налоговой, вычет оформить за лечение.
Ольга вспомнила. Утро, суматоха, кофе пролился на блузку. Сергей с какими-то бланками. "Подпиши здесь и здесь, я сам занесу, тебе некогда". Она подмахнула. Она всегда подмахивала, потому что бухгалтерию семейную вела она, но мелкую бюрократию иногда спихивала на него.
— И что я подписала? — голос её сел до шепота.
— Генеральную доверенность. С правом распоряжения имуществом. Полным правом, Оля. Включая дарение.
Земля ушла из-под ног. Коридор качнулся.
— Ты врешь. Нотариус… Нотариус не заверил бы без моего присутствия.
— А нотариус — одноклассник матери. Дядя Витя. Помнишь его? Он всё заверил. Как надо.
Сергей сделал шаг вперед, теперь он нависал над ней. В этом мягком, домашнем, всегда ведомом мужике вдруг проступило что-то страшное, хищное. Крысиное.
— Я вчера дарственную оформил. На маму. Уже сдали на регистрацию. Так что дом теперь — её. Официально. И завещать ничего не надо.
Он улыбнулся. Улыбка была жалкой, но торжествующей.
— Справедливость, Оля. Просто справедливость. Ты богатая, ты себе еще построишь. А маме жить осталось всего ничего. Пусть поживет королевой.
Ольга смотрела на него и не могла вдохнуть. Воздух в коридоре стал плотным, как вата.
В кармане куртки, висящей на вешалке, пиликнул телефон. Сообщение.
Ольга механически, не отрывая взгляда от лица мужа, потянулась рукой назад, нащупала трубку.
Экран загорелся. СМС от банка.
*"Внимание! По вашей карте *4512 произведена попытка списания 350 000 руб.Если это не вы..."*
Она перевела взгляд на Сергея.
— Триста пятьдесят тысяч?
Он моргнул. Уверенность на секунду сползла с его лица.
— Что?
— Списание. Сейчас. Триста пятьдесят тысяч. Путевка?
— А… — он облизнул губы. — Ну да. Мама хотела подругу пригласить… на Новый год. В круиз. Из Сочи. Я подумал, раз дом уже её, надо отметить… Карту твою я привязал к её аккаунту, у неё своей нет нормальной. Ты же всё равно заработаешь.
Ольга сжала телефон так, что побелели костяшки.
Она не слышала больше ни шума холодильника, ни лая собаки.
В голове было кристально чисто.
Она медленно, очень медленно, расстегнула верхнюю пуговицу пальто.
— Ты сказал, "дядя Витя"? — спросила она абсолютно спокойным голосом. Тем самым голосом, которого боялись её подчиненные, когда обнаруживалась недостача.
— Ну… да. Виктор Степанович. А что? Ты ничего не сделаешь, поезд ушел!
Ольга подняла на него глаза. В них не было слез. В них был лед. Тот самый лед, который сковывает море в самую лютую зиму, ломая пирсы.
— Уходи, — сказала она.
— Что? — он опешил. — Это моя квартира! Я тут прописан!
— Уходи сейчас же. Или я вызываю полицию. И пишу заявление о мошенничестве. На тебя. На твою мать. И на твоего дядю Витю. И поверь мне, Сережа, я посажу всех троих. Я потрачу на адвокатов все деньги, отложенные на старость, но вы будете сидеть.
Сергей попятился. Он впервые видел её такой. Не кричащей, не плачущей, а смертельно опасной.
— Ты не посмеешь… Мать же старая… Сердце…
— Вон!!! — этот крик, казалось, выбил стекла в подъезде.
Сергей схватил куртку и выскочил за дверь, даже не обувшись. Хлопнула железная дверь.
Ольга осталась одна в коридоре.
Она медленно сползла по стене на пол, прямо на грязный коврик.
Телефон в руке снова пискнул.
Она поднесла экран к глазам.
Это был не банк.
Это было уведомление с Госуслуг.
*"Заявление о переходе права собственности на объект недвижимости принято в обработку. Росреестр."*
Он не врал. Они действительно это сделали.
Ольга закрыла глаза и начала смеяться. Сухим, лающим смехом, от которого болело горло.
Она сидела на полу, в пальто, в пустой квартире, которую считала крепостью, и понимала: война не просто началась. Враг уже в городе, сжег мосты и отравил колодцы.
И самое страшное было не в том, что она потеряла дом.
Самое страшное было то, что она только что вспомнила: в сейфе, в той самой синей папке, на самом дне, лежал еще один конверт. Конверт, который она спрятала туда неделю назад и не успела сказать Сергею.
Снимок УЗИ.
Срок 6 недель.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.