Юрий вышел из за лесной просеки и остановился у покосившейся избы. Воздух тянул холодом, хвоя чуть шуршала в верхушках сосен. Он присел на корточки, поправил лямку рюкзака и провёл ладонью по мокрому прикладу ТОЗа.
— Ну вот, Юрик, — тихо усмехнулся. — Добрался. Город впереди, а ты опять как дурак первый лезешь.
Он выпрямился. Перед ним, через заросший просвет, виднелись верхние этажи панелек — серые, с выбитыми окнами. До них было ещё метров пятьсот, но ощущение, что из каждого тёмного квадрата наблюдают не покидало его.
Юрий окинул взглядом избу. Вход без двери, на крыше щели, под стеной сгнившая лавка и какой-то старый ящик, рассохшийся насквозь. Внутри — темнота и запах сырой земли.
Он покрутил головой, слушая. Тишина ровная, неглубокая. Ни зверья, ни птицы.
— Даже не скрипит ничего… странно. — Он сказал это вслух, будто для кого-то ещё, и шагнул к избе.
Нога провалилась в траву до щиколотки — под слоем жухлых стеблей оказалась яма. Он выругался, отдёрнул ступню и, осмотревшись, обошёл боком. Подойдя ближе, заглянул внутрь.
Пол завален мусором, кусками штукатурки и проводкой. На стене — чернеющее пятно, словно что-то обуглилось раньше, чем дом начал рушиться сам. Юрий щурился, пытаясь понять, что именно тут происходило.
— Город бросили два года назад, — сказал он себе. — А хаты такие, будто лет двадцать стоят. Не может так быстро прогнить.
Снял рюкзак, поставил на подоконник, достал флягу, сделал глоток и снова всмотрелся внутрь. От стены будто слегка тянуло… не сыростью — чем-то едким, металлическим.
Он втянул воздух носом.
— Газ какой то, трупное разложение? Не… слишком свежий запах для старого сруба. И почему только в одном углу? Что тут, чёрт возьми…
Юрий поднял фонарь, включил. Луч выхватил из тени провал в полу — неровный, словно выломанный изнутри. Доски вокруг почернели, края сухие, как после высокой температуры.
Он присел и осторожно посветил внутрь. Там уходила тёмная ниша — глубже, чем просто подпол. Земля обвалена, словно кто-то вырывался наверх.
Юрий молча стоял, не двигаясь. Потом тихо сказал:
— Ну, Юрик… похоже, не зря сюда попёрся.
Он поднялся, проверил ТОЗ, оглядел лес — тишина по-прежнему ровная, но теперь будто стала плотнее. Как будто что-то слушает его.
Юрий натянул рюкзак и двинулся дальше, к городу. Панельные коробки над верхушками сосен казались пустыми, но тёмные окна смотрели так, будто внутри уже знают, что он идёт.
Он шёл медленно, выбирая шаги, и снова произнёс — уже почти шёпотом:
— Главное — не лезь, Юрик, куда не надо. Но тебя же никогда это не останавливало…
И город постепенно начинал вырастать перед ним — серый, неживой, будто застывший на вдохе.
*******************
Время шло уже к вечеру. Небо затянуло ровным серым слоем, свет стал плоским, без теней. Тайга разрывалась на ржавое поле редколесья, и из этого выцветшего ковра поднимались коробки домов. Они стояли цепочкой вдоль старой дороги, как пустые декорации: окна выбиты, на крышах — ржавые ограждения, кое-где чёрные пятна от прошлых пожаров.
Юрий остановился, поправил рюкзак, всмотрелся в ближнюю пятиэтажку — ту самую, что торчала чуть в стороне, окружённая желтеющей лиственницей. Дом был не совсем мёртвый: на фасаде ещё держалась облупившаяся краска, над подъездом сохранилась выбеленная табличка с номером. Только цифры выгорели и превратились в серые пятна.
— Ну, вот и цивилизация, — пробормотал он. — В кавычках.
Под ногами шуршали сухие стебли травы и пластиковый мусор, принесённый ветром. Когда-то тут был двор: песочница, скамейки, дорожки. Сейчас — одно пятнистое поле, из которого тут и там торчали бетонные бордюры и ржавые каркасы качелей.
Юрий прошёл мимо перевёрнутой железной кровати, заросшей бурьяном, взглянул на чёрный остов легковушки: кто-то уже снял с неё колёса, двери, капот. Каркас лежал на боку, заржавел, как будто валялся не два года, а десяток.
Он кивнул сам себе: да, всё как и говорили. Первую волну мародёров город пережил быстро. Всё, что можно было вывезти одним рейсом на КамАЗах, кому надо — уже вывезли. Остальное добирали такими же одиночками, как он.
Только он сюда пришёл не за стиральными машинами и не за диванами.
Юрий поднялся по бетонным ступеням к подъезду. Двери не было, лишь петли и остатки стекла под ногами. Ветер с площадки тянул едким запахом сырости, старой краски и чем-то ещё — лёгкой гарью, застрявшей в штукатурке.
Внутри было светло: в проломе крыши наверху ещё держался дневной свет. Краска на стенах облезла лохмотьями, проступил голый бетон, местами — детские рисунки: домики, солнце, какие-то человечки, половина смыта, половина закрашена, оставлены кем-то из последних жильцов.
Юрий сделал пару шагов, прислушался. Где-то в глубине, эхо, тонко звякнул металл. Потом ещё раз — ритмично, с паузами, как будто кто-то аккуратно отбивает что-то молотком.
Он остановился у почтовых ящиков. Большинство — вывернуты, дверцы висят на одной петле. В одном застрял старый рекламный буклет, выцветший до серо-жёлтого пятна. Под ногами хрустели осколки и пустые бутылки.
— Не пусто, значит, — сказал он вполголоса. — Ладно. Посмотрим, кто тут хозяйничает.
Он накинул ремень ТОЗа на плечо удобнее, и начал подниматься. Ступени были в пыли и песке; каждый шаг отдавался по подъезду глухим эхом. Сверху продолжается звяканье металла, вперемешку с шорохами.
На втором этаже одна из дверей была настежь: в квартиру кто-то уже заходил. В коридоре валялась детская коляска без колёс, рядом — голубой пластмассовый динозавр. Юрий задержал взгляд, но внутрь не полез, прошёл дальше.
Звук шёл выше. Третий этаж. Тут пахло чуть сильнее: сыростью и сигаретным дымом. Он остановился под площадкой между третьим и четвёртым, прислушался. Сверху донёсся голос — хриплый, чуть пьяный:
— Давай, Кузьма, не жопься, сильнее бей, а то до ночи тут провозимся.
В ответ — фыркание, короткий смешок и глухой удар. Снова звякнула стамеска или ломик о металл.
Юрий поднялся ещё на два ступенчатых пролёта, осторожно выглянул на площадку четвёртого. Не высовываясь полностью, только голову — так, чтобы можно было спрятаться назад.
На площадке у распределительного щитка возились двое. Один — худой, сутулый, в ватнике и старых спортивных штанах с вытянутыми коленями, на ногах стоптанные кирзачи. Лицо за бородой вросло в грязь, взгляд мутный. Он держал в руках кусачки и пытался выдрать из стены провод. Второй — поплотнее, постарше, в камуфляжной куртке и старой ушанке, поднятой наверх, чтобы не мешала. На шее — вязаный шарф, руки в строительных перчатках. Он как раз лупил зубилом по штукатурке, открывая медную жилу.
Юрий смотрел пару секунд. Мужики были заняты делом, не ожидали гостей. В подъезде, кроме них, никого.
Он вышел на площадку, не делая резких движений.
— Здорово, мужики.
Оба дёрнулись. Камуфляжный рефлекторно развернул зубило, как нож, потом увидел рюкзак, ТОЗ на ремне, взглядом оценил.
— Тьфу ты, мать твою… — выдохнул он и немного расслабился. — Здорово, сталкер.
Худой в ватнике нервно хихикнул, проглотил слюну.
— Напугал ты, бл*, — сказал он, — думали, ментовня какая.
Юрий чуть улыбнулся краем рта.
— Какие менты? — он обвёл рукой пустой подъезд. — В девяносто девятом? В тайге? Тут и участковый отродясь в одиночку не полезет.
Камуфляжный ухмыльнулся.
— Ну, мало ли. Сейчас жадные пошли. Где цветмет — там и люди в погонах. Кто ты будешь, мужик?
— Юрий. — Он кивнул обоим. — Сам по себе. Посмотреть город пришёл.
— Город посмотреть, — протянул худой в ватнике, снова хихикнув. — Аттракцион, что ли, у нас?
Камуфляжный стукнул его локтем.
— Ты помолчи, Кузьма. — Потом повернулся к Юрию: — Меня Витьком зови. Мы тут по мелочи ковыряемся. Ты если за цветметом — мы тут уже год как всё поле бороздим. Немного осталось.
Юрий прислонился плечом к стене, чтобы не стоять посреди площадки, и спокойным взглядом осмотрел их инструмент: старый молоток, зубило, мешок из-под сахара, куда уже набросали куски проволоки и какую-то медную катушку; рядом валялась пустая бутылка из-под дешёвой водки.
— Мне метал не нужен, — сказал он. — Я не из этих. Мне другое интересно.
— А, турист, значит, — Витька передёрнуло плечами, он снова стукнул зубилом по стене, но уже без прежнего азарту. — Туристы… тут всяких бывает. Вот недавно трое приезжали, на «Ниве». С камерами, в курточках ярких. В клубе ночевали, пока на втором этаже потолок не треснул над ними. Еле ноги унесли.
Юрий криво усмехнулся.
— Мне камеры не нужны. Я по старой привычке. Люблю места такие.
Кузьма, который всё это время ковырялся с проводами, поднял голову, прищурился.
— Ты, что ли, сталкер этих… как их… реакторных игр насмотрелся? — Он хмыкнул. — Тут у нас не Припять, тут хуже. Тут дороги нет.
— До сюда дошёл же, — спокойно ответил Юрий. — Машину дальше по лесу оставил. Дорогу смыло. Ночевал в тайге.
— Видал, — Витьк слегка кивнул, оценивая. — Не каждый попрётся. Ну, раз дошёл, то слушай старших. — Он взял сигарету, чиркнул спичкой, затянулся, выдохнул дым в сторону пролёта. — Сюда по панелькам ходи, куда хочешь. В дома не суйся, где крыша совсем сгнила, кирпичи уже сыпятся. Подвалов тоже остерегайся, есть места, где пол провалился. И ещё…
Он запнулся, взгляд на секунду метнулся к лестнице, ведущей выше, туда, где открывался выход на крышу.
Юрий заметил паузу.
— Ещё что? — спросил он.
Кузьма перестал хихикать, облизнул пересохшие губы.
— До шахт, — тихо сказал он, не поднимая глаз, — тебе лучше не ходить. Там нехорошо.
Юрий приподнял бровь.
— Из-за газа? — Он перевёл взгляд с одного на другого. — Или ещё какая беда?
Витьк посмотрел на него внимательно, задержал затяжку, выдохнул медленно.
— Газ там был всегда, — наконец произнёс он. — Метан — он метан и есть. Все знали, когда город строили. Шахты на нём и сидели. Но то, что там сейчас… — Он снова смолк, углы губ дёрнулись. — В общем, дураков туда всё меньше ходит. Кто поумнее — обходит.
— А что там? — не отставал Юрий. — Ты же не просто так говоришь.
Кузьма шоркнул подошвой по бетону, раздавил какой-то осколок.
— Падчерица там живёт, — сказал он и нервно хихикнул, но смешок вышел сухой, без радости.
Юрий чуть склонил голову.
— Кто?
— Падчерица, — повторил Витька. — Так её прозвали. История тут ходит. Ты новый, не слыхал.
Он бросил окурок на пол, наступил и притоптал каблуком. В подъезде на секунду повисла тишина, только из-за выбитого окна на лестничной площадке тянуло ветром; где-то выше едва слышно стукнула распахнутой дверью.
Юрий выдержал паузу, позволил этой тишине немного растянуться. Потом спокойно сказал:
— Рассказывай. Раз уж я сюда дошёл пешком, имею право знать, с кем тут у вас соседство.
Витьк что-то буркнул, посмотрел на Кузьму. Тот пожал плечами, будто передёрнуло.
— Да чего рассказывать, — пробормотал Кузьма, снова берясь за кусачки, но руки у него чуть дрожали. — Дурь для тебя покажется, а как встретишь обосрёшся вспомнишь нас .
— Кузьма, хорош бузить, — строго оборвал его Витька. — Человек спросил — расскажем.
Он взял ещё одну сигарету, но закуривать сразу не стал, крутил её в пальцах. Голос у него стал ровнее, чуть глуше, будто он переключился на другой тон — не про цветмет, а про то, что внутри сидит.
— Года три назад, — начал он, — тогда ещё город живой был. Не сказать, что процветал, но народ шевелился. Свет горел, в магазин очереди, автобус два раза в день. На шахтах всё как всегда: смена туда, смена обратно. И был там один мужик… Петрович, кажется. Суровый такой, здоровый. Пил, как все, но с характером… — Витьк показал рукой в сторону, как будто отталкивал кого-то. — Жил с бабой и девчонкой её. Она ему не родная, падчерица.
Он замолчал, закурил сигарету, сделал длинную затяжку.
— Бабу свою он не то чтоб любил, — продолжил он после паузы, — но терпел. А над девкой измывался как мог. Здесь много таких случаев было, сам знаешь, как в посёлках бывает. Шахта, водка, злость. Чуть что не по нему — ремнём, кулаком. Не дай бог, чего не сделала, тарелку не так поставила — мог по двору гонять.
Кузьма хмыкнул, кивнул, подтверждая.
— Девчонке сколько было? — тихо спросил Юрий.
— Лет четырнадцать, — ответил Витьк. — Может, пятнадцать, точно не скажу. Тихая такая, худая, всё время в куртке и свитере ходила, даже летом, синяки прикрывала. В школу бегала, домой — как на казнь. Видели её редко, всё бегом, сгорбившись. Глаза… — он задумался. — Знаешь, как у собак бывают — будто понимают всё, а сказать не могут.
Юрий слушал молча. В подъезде стало как-то теснее, хотя людей было трое. Снизу тянуло прохладой, сверху — сырым воздухом.
— Так вот, — Витьк перевёл сигарету в другую руку, чтобы не пепелить на свои же мешки с медью. — В тот день, когда первый раз там хлопнуло… Ты же слышал, наверно? Про шестерых?
Юрий кивнул.
— Говорили, что смена погибла.
— Шесть человек, — подтвердил тот. — Официально — взрыв метана. Не первый раз, кстати, там такое бывало. Но в тот день всё получилось по-особенному. Петрович должен был идти на смену. Напился накануне, как свинья, проспал утренний автобус. Девка его пыталась будить, он её чуть не убил на месте. Потом, уже ближе к обеду, очухался, взял бутылку и пошёл на автобазу к своим дружкам. А девчонке оставил наказ: принести ему поесть прямо на шахту. Мол, если не принесёшь — дома я тебе устрою.
Кузьма перестал ковырять проводку, замер с кусачками в руках.
— Тут важно понять, — вмешался он неожиданно, — что на шахту с едой просто так не ходят. Там проходная, охрана. Да и правила. Но девка его боялась… — Он развёл руками. — У нее и выбора не осталось.
— Она попыталась соседке жаловаться, — подхватил Витька. — Та её отговаривала: «Не ходи, ради бога, утрясётся всё как-нибудь. Скажешь, что голова болела». Но девчонка только смотрела в пол и молчала. Потом взяла сумку, положила туда банку тушёнки, хлеб, термос… и пошла.
Он сделал паузу, поглядел на Юрия.
— Как она прошла на шахту, никто толком не знает. Кто говорит — через щель в заборе пролезла. Кто говорит — охранник её пропустил, сам пожалел. Он, кстати, после взрыва уволился, да и пил сильно. Сейчас, говорят, в Качмах на диване дома валяется, совершенно спился.
— И что дальше? — тихо спросил Юрий.
— Дальше всё просто. — Витька вздохнул. — Она успела туда, под землю, спуститься. Там у неё отчим, работал. В забое или где — я не шахтёр, не знаю. Нашли потом её сумку возле лестницы вниз, на отметке. А через сорок минут как шарахнет… Кто был ближе к выходу — кое-как выбрались. Те шестеро, что глубже были… их там и закопало.
Он снова замолчал. Только где-то внизу глухо хлопнула дверь — ветер шевельнул.
— Девку нашли? — спросил Юрий.
Кузьма мотнул головой.
— Нет, — ответил за него Витька. — Ни целиком, ни по частям. Кость нашли одну, вроде бы. Потом сказали, что это чей-то палец. Но толком ничего не ясно. Шахту закрыли, завалили, следствие покрутили для галочки — ну, метан, что ещё. Петрович же кричал, что его падчерица живая осталась, что её завал под землёй держит, что надо копать, вытаскивать. Но кто его слушать стал? Сам же её туда и прогнал.
Юрий перевёл взгляд на выбитое окно. Ветер прогонял по подъезду мелкую пыль, шевелил остатки обоев.
— Он сошёл с ума? — спросил он.
— А как иначе, — мрачно сказал Витька. — Неделю после похорон тех ребят всё ходил вокруг шахты, орал, бутылками в начальников кидался. Потом пропал. Говорили — уехал к родственникам. Говорили — повесился где-то в лесу. Никто не знает. Но с тех пор… — Он понизил голос. — С тех пор люди стали говорить, что у шахты иногда кто-то стоит.
Кузьма снова нервно хихикнул, но смех застрял в горле.
— У нас бабки быстро слухи разносят, — сказал он, — а тут ещё на кладбище кто-то видел девчонку. В той же куртке, в какой она тогда ходила. Стоит, значит, на дороге, сумка в руках. А потом — как будто растворяется. И запах… — Он поморщился. — С земли то тянет сыростью, это понятно, а тут ещё каким-то ..короче метан…
Юрий молчал. Он не любил такие истории — не потому даже, что не верил. Скорее наоборот: в каждом слухе всегда есть какая-то кость правды, на которую нарастает мясо выдумки. И эта кость обычно самая неприятная.
— С тех пор, — закончил Витька, — народ туда не ходит. Официально — потому что опасно: газ, провалы, всё такое. Неофициально — потому что… — он повёл плечом. — Нехорошо там. Даже пьяны Кузьма чувствует.
— А вы? — Юрий посмотрел на них внимательно. — Сами-то ходили?
Кузьма опустил глаза, стал снова кусачками ковырять провод, но проволока выскальзывала.
— Я один раз был, — нехотя признался Витька. — С самого начала, когда техникой железо тянули. Там, говорят, что-то ценное оставалось, кабели толстые. Нас с бригадой пригнали, я в охране был. Ночевали прямо у проходной, костёр развели. И вот… — Он замялся. — Не люблю я это вспоминать.
Юрий ждал. В подъезде снова тишина. Где-то далеко, в другом доме, послышался металлический лязг — наверное, ещё какие-то ходоки шарили по квартирам.
— Ночью я встал, — продолжил наконец Витька. — Поссать. Иду к забору, а там, за трактором, в свете костра, будто бы стоит кто-то. В куртке. Маленькая фигура. С сумкой. Лица не видно — тень. Я тогда подумал, что сонный, мерещится. Моргнул — вроде нет никого. А запах… — он сжал губы. — Как из кухни столовской, когда подгорает еда. Только к этому ещё примешан запах… как из забоя, говорят, когда газ прёт.
Юрий вздохнул носом, пытаясь представить.
— Ты подумай, — медленно проговорил он, — это наверное была просто тень от трактора, от костра. Нервы. Усталость. Белочка...
— Ну да, — согласился Витька. — Я так и говорил себе потом. Только с тех пор я туда больше не ходил. Хоть меня и звали. Мне моих железяк по домам хватает.
Он бросил взгляд вниз, куда уходил лестничный пролёт.
— Да и тебе не советую. — Его голос стал твёрже. — Сюда лазай, сколько влезет. Город большой. Клуб, школа, садики, больница — везде можно чего-нибудь найти. Только к шахтам дорога длинная, через сопки, по просеке. Идти далеко, возвращаться неудобно. А главное — там… риск есть.
Юрий молча кивнул. В тайге пусто не бывает: если нет людей, есть зверь, ветер, сырость. Но иногда попадаются места, где действительно будто что то живет человеку не понятное .
Он оттолкнулся от стены.
— Ладно, мужики, спасибо за сказку на ночь, — сказал он, но без насмешки. — Я пока по городу прогуляюсь. Клуб посмотрю, школу. Может, что интересное попадётся.
— Да ну тебя, — буркнул Кузьма. — «Сказку», как встретишь ее, беги, не дури.
Витька дернул плечом.
— Смотри сам, — сказал он. — Вон там вниз спустишься, направо — проход во двор, потом по дорожке — до главной улицы. Клуб увидишь сразу, он как коробка чёрная. Ты только ночью по подвалам не шастай. Тут не шахта, но тоже всякое.
Юрий кивнул.
— Я по ночам люблю спать, — ответил он спокойно. — Не переживайте.
Он уже собрался уходить, но остановился и спросил:
— Вы тут ночуете иногда?
— Бывает, — сказал Витька. — В школе, в спортзале. Там пол ровный, потолки пока целые. Печеки нет, но летом нормально. Зимой вообще не суемся в город, на деревня ездим, там монеты по избам шарим.
Юрий прикинул по времени: до темноты оставалось часа два, не больше. Тайга быстро глотала свет, особенно осенью.
— Если что, — сказал он, — я сегодня, может, тоже в городе останусь. Палатку ставить не буду, найду какой-нибудь кабинет с целыми окнами. Не против?
— Нам-то чего, — пожал плечами Витька. — Город большой, всем места хватит. Только… — он чуть помедлил. — Если ночью услышишь шаги по подъезду — не всегда это люди. Тут ветра такие, что двери сами ходят. Не пугайся.
— Я уже давно мало чего пугаюсь, — тихо ответил Юрий.
Он спустился на пролёт ниже. Под ногами опять хрустели стекло и штукатурка. У почтовых ящиков ещё раз остановился — взгляд зацепился за одну из дверец, на которой чёрной ручкой была написана чья-то фамилия.
Он провёл по ним пальцем, потом опустил руку и вышел на улицу.
Снаружи стало холоднее. Сопки за домами темнели, небо над ними свинцовое. Ветер пробежался по двору, зашуршал сухими стеблями. Где-то глухо хлопнула балконная дверь в соседнем подъезде.
Юрий постоял, всматриваясь в линию горизонта, туда, где за холмами скрывалась шахта. Там, за проваленной дорогой, за сопками, лежал заваленный вход, вокруг которого теперь, по словам этих двоих, шепталась тайга.
Он подумал о девчонке в куртке, о последнем её шаге по лестнице вниз. О том, как легко, оказывается, человека загнобить до животного страха прямо в быту..
— Падчерица, значит, — сказал он себе тихо. — Ну что ж…
Он поправил рюкзак, проверил ТОЗ, поймал себя на том, что уже прикидывает маршрут: сначала клуб, потом школа, потом — если останется время и силы — взглянуть хотя бы издалека в сторону шахт. Просто посмотреть с сопки. Не обязательно подходить к самому забору. Просто увидеть, что там сейчас.
Ветер принёс слабый металлический звон. Может быть, это Витька с Кузьмой снова взялись за свои кабели. А может, где-то в другом доме ещё кто-то шевелился в пустых комнатах, сдирая с бетона провода.
Юрий пошёл по заросшей дорожке, ступая так, чтобы не цеплять лишний мусор, и город медленно начал открываться перед ним — лестничные пролёты, серые стены, пустые окна. Пока ещё — просто мёртвый город, затерянный в тайге.
Но в каждой выбитой раме, в каждом шорохе ветра по коридору уже чувствовалось что-то незавершённое, как недосказанная фраза, оборванная взрывом под землёй.
*********************
В спортзал он пришёл уже в темноте.
Школа стояла чуть в стороне от жилых домов — длинное трёхэтажное здание с разбитыми стёклами, ржавой рамой у входа и выцветшей вывеской «Средняя школа №…» — цифра отвалилась. Двор был затянут травой, асфальт пошёл трещинами.
Юрий прошёл по коридору, освещая путь фонариком. Луч цеплялся за облупленные стены, за остатки плакатов «Слава труду» и «Не кури школьник». В стеклянных витринах, где раньше стояли кубки, было пусто — стекло выбито, внутри валялся только мусор и бумага. Где-то под ногами хрустнули разбросанные счёты.
Дверь в спортзал была раскрыта настежь. Он толкнул её носком ботинка, вошёл.
Зал встретил эхом. Высокий потолок, ржавые металлические фермы. Краска на стенах слоями облезла, проступил голый бетон. По полу — тонкий слой пыли и мусора: обрывки сетки, облезлые спортивные матрасы, кусок обода от баскетбольного кольца. По одному боку тянулись деревянные лавки, кое-где переломанные. С торца — шведская стенка, на ней висела оборванная верёвка.
Ламповые плафоны под потолком ещё держались. Пыльные, ржавые, но целые. Слишком высоко, чтобы до них добраться без лесенки. Кто полезет так высоко за цветметом, если проводов внизу полно.
Юрий обошёл зал по периметру, выбирая место. Окна здесь были высокие, часть выбита, но в дальнем углу рам ещё держались целые. Под ними — почти сухо, пол без явных трещин, мусора меньше. Хороший угол, чтобы прижаться к стене и видеть дверь.
Он снял рюкзак, аккуратно разложил вещи. На всякий случай ещё раз проверил: ни одного постороннего шороха, кроме его собственного. Весь звук — только его шуршание, его шаги, эхо от собственного кашля.
— Неплохо, — сказал он вслух, прислушиваясь к голосу, как он отражается под потолком. — Лучше, чем в мокром лесу.
Достав спальник, Юрий растянул его прямо на полу, подложил под голову куртку. Палатку ставить не стал — лишняя возня, да и смотреть, что вокруг, из неё неудобно. Вместо этого в середине зала, на бетонной плите от старой печки, он сложил маленький костерок. Нашёл у входа в школу несколько сухих досок, ещё какой-то мусор, нарубил ножом на щепу. Зал был высокий, вентиляция — через разбитые верхние окна, дым должен уходить, не стелиться по полу.
Пока он возился с огнём, наступила почти полная темнота. Фонарик он выключил — экономил батарейки, да и не любил светить лишний раз. Спички чиркнули, пламя поймало щепу. Вскоре огонёк затеплился ровно, освещая стену и ближайшие лавки. Тени от перекладин легли по залу длинными полосами.
Юрий сел, поджав под себя ноги, протянул ладони к теплу. Пламя потрескивало, где-то вверху, в темноте, чуть скрипнули металлические конструкции. Звук получился тихий и длинный, как от старого корабля, только здесь был потолок школы.
Он достал из рюкзака жестянку с консервами, нож, хлеб. Ел не торопясь, запивая водой из фляги. Город вокруг молчал. Ветер иногда пробегал по окнам, звенел где-то в разбитых рамах стеклом. Вдали, очень далеко, будто хлопнула дверь или что-то тяжёлое упало, но эхо быстро рассеялось.
— Школьники тут в мяч гоняли, — пробормотал он, глядя, как тени от костра бегут по корзине. — Кричали, дрались за счёт. Учителя в свисток дули. Теперь — одни далеко.
Он вспомнил свои уроки физкультуры: запах пота, резины, разогретых тел. Свист учителя, раздолбанный волейбольный мяч, который всё время уходил под лавку. Подумал, что здесь всё было одинаково. Те же дети, тот же шум, те же хриплые окрики физрука. Только сейчас — ни одного звука, кроме его костра.
Юрий убрал нож, аккуратно сложил остатки еды на утро. ТОЗ положил рядом, так, чтобы рука могла сразу схватить. Лёг в спальник, застегнулся по грудь. Под головой — куртка, рядом — рюкзак, к которому был привязан фонарик шнурком. Ему нравилось, когда всё под рукой.
— Ладно, Юрик, — тихо сказал он, — спи. Город тебя, может, и не тронет.
Огонь ещё какое-то время потрескивал, бросал блики по стенам. Потом дрова прогорели, пламя стало ниже. Свет сузился, тени под потолком размылись. Зал начал проваливаться в темноту. Шорохи города снаружи будто отступили — или он перестал их слышать, проваливаясь в сон.
Ему снились какие-то обрывки: коридор с зелёной краской, ученические двери, за которыми кто-то шепчется; далёкий гул вентиляции в шахте, которой он никогда не видел; голоса, перебивающие друг друга. Всё это было не страшно, просто шум чужой жизни, умершей два года назад.
Проснулся он резко, будто его выдернули.
Холодный металл у горла.
Сначала он не понял, где находится. Темнота, только угли едва краснеют. Запах — дым, чуть сырости, чуть пота. Кто-то близко дышит ему в лицо. Сердце ухнуло вниз, но руки он не дёрнул — много раз говорил себе: сначала понять, потом рыпаться.
— Тихо-тихо, браток, — знакомый голос, с хрипотцой и легким смешком. — Не шевелись. А то порежешься.
Пока мозг догонял, кто это, в другой стороне раздалось фырканье.
— Говорил я, — услышал он голос Кузьмы, — у туристов всегда ништяк есть. Спальничек, ружьишко, пожрать. Чего в пустые квартиры лазить, если само к нам пришло.
Глаза понемногу привыкали. Совсем рядом, над ним, темнее темноты нависло лицо Витька. Нож у того был обычный, складной, лезвие прижато к коже под подбородком, чуть выше воротника. Вторая рука удерживала его за плечо. Кузьма возился у ног, шуршал тканью, уже шарил по рюкзаку.
Юрий почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение, но голос остался ровным.
— Мужики, — сказал он, — вы чего делаете-то?
Витьк усмехнулся, воздух пахнет перегаром.
— Да ничего такого, — сказал он спокойно. — Ты не обессудь. Времена тяжёлые. На одном цветмете не выживешь. А у тебя, сам понимаешь, добра побольше. Мы ж не звери — жизнь тебе оставим.
Кузьма хихикнул.
— Конечно оставим, — поддакнул он. — Город большой, ещё чего найдёшь. А вот ружьишко твоё, нам нужней. Правда, Вить?
Витьк чуть прижал нож.
— Голову не дёргай, — предупредил он. — Крови нам тут не надо. Ты мужик толковый, сам понимаешь. Мы тебя сюда сами и направили, чтоб не мотаться по лесу ночью не искать. Всё честно: мы тебе — комнату, ты нам — вещички.
Юрий осторожно сглотнул, чувствуя холод стали.
— Конечно, всё честно, — тихо сказал он. — Только вы, мужики, зря так. Ружьё у меня одно. Без него в тайгу возвращаться не очень весело.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Кузьма, шурша молниями. — Дойдёшь. Ты парень шустрый. А нам тоже жить надо, понял? У нас тут свои законы. Кто первый нашёл — того и добро. А ты у нас как… находка. С неба свалился.
Слышно, как он вытаскивает из рюкзака банки, шуршит пакетами, что-то отбрасывает в сторону, что-то суёт себе под мышку.
Юрий чувствовал, как в груди поднимается злость, но понимал: сейчас любой рывок — нож по горлу или по лицу, а потом эти двое начнут нервничать и могут зарезать просто от страха. ТОЗ, судя по шорохам, уже в руках у Кузьмы.
— Вить, — пробормотал тот, — глянь, какой спальник. Тёплый. И карабин нормальный… О, патрончики. Ты посмотри, у чувака запас есть.
— Бери всё, что видишь, — ровно сказал Витьк, не отводя ножа. — Только не шурши так громко, а то вдруг у нас ещё гости в школе есть. Тут всякие ходят.
Юрий коротко хмыкнул.
— А не боитесь, что я за вами потом приду? — спросил он, глядя Витьку куда-то в переносицу, чтобы тот чувствовал, что его видят.
Тот ухмыльнулся.
— Придёшь — значит, так надо, — ответил он. — Но сначала ты отсюда выберись. Без ствола, без спальника. Лес он людей не любит. Да и город тоже. Так что ты лучше сейчас полежи тихо, а там, может, передумаешь геройствовать.
Кузьма в это время уже застёгивал на себе его рюкзак.
— Всё, Вить, — шепнул он. — Забрал, что можно. Остальное в пень. Идём, пока не рассвело. До схорона у шахты дойдём, там спрячем.
Юрий отметил это слово: «у шахты». Значит, собираются ночью туда. Или хотя бы в ту сторону.
Витька чуть отстранил нож, но не совсем.
— Смотри, Юрий, — сказал он, — сейчас я отнимаю лезвие, ты медленно ложишься обратно и лежишь. Понял? Никаких рывков, никаких геройств. Посидишь до утра, потом решишь, жить тебе дальше или дурака включать. Мы тебе, можно сказать, шанс оставляем.
— Великодушные вы, — сухо ответил Юрий.
— Жизнь учит, — буркнул Витьк. — Ладно, поехали.
Он осторожно убрал нож от шеи, одним движением встал и отступил назад. Юрий не шевелился, только повернул голову, чтобы видеть силуэты. В слабом красном свете углей было видно, как на нём, шатаясь, висит его же рюкзак, а в руках Кузьмы поблёскивает металл ТОЗа. Ствол направлен вниз, но палец уже шарит по спуску, как по игрушке.
Витька сунул нож в карман, поправил ушанку.
— Ну, давай, турист, — бросил он. — Не поминай лихом. В другой раз встретишь нас — может, по-другому поговорим. Если доживёшь.
Кузьма хихикнул.
— Если доживёшь, — повторил он. — Ладно, Вить, валим.
Они ушли к двери, их шаги гулко отозвались по залу. В коридоре послышался шорох, потом щелчок выключателя — проверили по привычке, есть ли свет. Разумеется, давно нет. Потом всё стихло, только где-то хлопнула дверца шкафа, задетая их рюкзаком.
Юрий ещё минуту лежал, слушая. Сердце постепенно успокаивалось. Горло чуть саднило там, где проходило лезвие, но крови не было — чувствовалась только тонкая царапина.
Он медленно сел, стараясь не шуметь. Зал снова потемнел, угли почти погасли. Воздух стал прохладнее. Где-то прокатился по потолку слабый треск — остывал металл.
— Ну что, Юрик, — тихо сказал он себе, — сам виноват. Доверился этим двоим.
Он поднялся, нашарил рукой небольшой остаток дров, бросил одну щепку в очаг, чиркнул спичкой. Небольшое пламя вспыхнуло, осветив зал. Он быстро построил маленький огонь, чисто чтобы видеть, что вокруг.
Спальник остался. Его посчитали лишним — слишком много объёма, тяжело тащить. Пара банок консервов тоже валялась на полу —, видимо, взяли только то, что показалось ценным: патроны, рюкзак, нож, фонарик, ТОЗ.
Юрий усмехнулся краешком рта: такие всегда хватают блестящее.
Он прислушался. Из коридора донёсся шум: сначала приглушённые голоса, потом резкий окрик, в котором уже не было весёлости.
— Куда ты…? — голос Витька, оборванный на полуслове.
Потом удар. Сухой, мясной. Потом ещё один. Звук борьбы — чьё-то тело врезалось в стену, что-то с грохотом упало, стекло разлетелось.
Юрий замер.
Ещё секунду спустя прозвучало рычание, глухой мат, хрип. Затем — выстрел. Не его ТОЗ: ружейный звук он знал. Это была короткая, резкая хлопушка пистолета, со звоном в пустом коридоре. Сразу за этим — второй хлопок. Чей-то сдавленный крик, потом — удар тела о пол.
Юрий поднялся, глядя в сторону двери. Машинально протянулся рукой к тому месту, где лежал рюкзак, но того не было. Пальцы сжались в кулак.
— Сидеть или идти? — спросил он себя. — Если там ещё кто-то, без оружия ты просто мясо.
В коридоре ещё секунду слышались возня и тяжёлое дыхание. Потом всё стихло. Только эхо выстрелов ещё гуляло по зданию, рассеиваясь по лестничным пролётам.
Юрий подождал. Минуту, вторую. Никаких шагов, никаких новых звуков. Только где-то, кажется, заскулил ветер в разбитом окне.
Он погасил костёр — притушил его ботинком, раздавил тлеющие угли. Без света глаза быстро привыкли к темноте. Он взял с пола обломок деревянной рейки — не оружие, но хоть что-то в руках. И, ступая мягко, как в лесу, вышел в коридор.
Там пахло свежим порохом и ещё чем-то тёплым, чуть сладким. От спортзала тянуло холодом, откуда-то сверху — сквозняк.
Он пошёл на звук, который запомнил — в сторону лестницы. Пол под ногами был усеян мусором и битым стеклом. Юрий ступал аккуратно, стараясь не задеть лишнего, но всё равно кое-где поскрипывало. Впрочем, если кто-то здесь ещё остался живой и опасный, он бы уже проявился.
У поворота на лестничную клетку наткнулся на первое тело.
Кузьма лежал на спине, полузаваленный обломками дверной коробки. Руки раскинуты, на груди — тёмное пятно, расползающееся по майке. Изо рта шла хриплая пена. Рядом валялся окровавленный нож — обычный кухонник, но с узким лезвием. В глазах — паника, смесь боли и неверия.
Увидев Юрия, он попытался поднять голову.
— Эй… — прохрипел он, захлебнувшись. — муж… мужик… помоги…
Юрий остановился в паре шагов. Снизу по лестнице тянуло ещё более плотным запахом крови и пороха.
— Чего тебе помогать? — тихо спросил он.
— Зажми… — Кузьма пытался прижать рану, но пальцы не слушались. — Тряпку… перевяжи… жить хочу…
Он глотнул воздух ртом, закашлялся, снова хрип. Кровь шла уже струей, собиралась лужей на полу.
Юрий присел на корточки, посмотрел внимательнее. Рана была глубоко в груди, чуть сбоку. Даже без медицинских знаний было видно: пробитое лёгкое, может, и сердце задело. В таких условиях без врача, без перевязочного — это почти приговор. Можно, конечно, набросать тряпку, попытаться прижать, но шансов мало, а возни будет много. К тому же где-то в здании мог быть тот, кто это всё устроил. Лишние десять минут, пока он возится с умирающим, могли обернуться тем, что он сам ляжет рядом.
В голове коротко, без эмоций: «Эти двое только что держали у тебя нож у горла. Забрали ружьё. Если бы им надо было — порезали бы тебя, даже не задумались. Ты им никто. Они тебе — тоже».
— Юр… — Кузьма снова простонал, пытаясь дотянуться до него рукой. — Не бросай…
Рука скребанула по его штанине, оставив кровавую полосу. Юрий смотрел на эти пальцы — грязные, с околоченными ногтями, с заусенцами. Вчера этими пальцами он выдирал из стены медь. Час назад — шарил по его рюкзаку.
— Ты сам меня бросил, — тихо сказал Юрий. — Минут двадцать назад. Помнишь?
Кузьма закашлялся, глаза забегали.
— Это… другое… — выдавил он, едва дыша. — Я… я же… жить хотел… Все так…
Юрий встал.
— Вот и живи, сколько получится, — сказал он. — Скорая сюда не приедет. Фельдшеров нет. А я не баба с тобой возится. Есть только ты и твоя дырка в груди.
Он сделал шаг в сторону, обходя его, и пошёл дальше по лестнице, вниз, на площадку.
За ним раздалось сиплое ругательство, потом жалобный стон, который быстро перешёл в кашель.
На нижней площадке лежал Витька. Его узнать было легко — камуфляжная куртка, шарф, ушанка упала к стене. Он лежал на боку, лицом к стене, в затылке — аккуратное отверстие, вокруг — расплывшееся тёмное пятно, уже начинает остывать. Под рукой — пистолет. Старый, с обтертой краской, похожий на ТТ, только с изменённой рукоятью.
Рядом с ним валялся другой. Юрий его раньше не видел: низкий, плечистый, в ватнике цвета грязи, на ногах боты. У того грудь была разодрана ножом — раз, другой, третий. Лицо застыло в перекошенной маске ярости. Рядом — ещё один нож, другой формы.
ТОЗ лежал чуть в стороне, на ступеньке. Магазин пустой, ствол в копоти — значит, успели выстрелить, но, видимо, промахнулись или ранили не того, кого хотели. Патронов рядом не было.
Юрий наклонился, поднял ружьё, проверил затвор. В стволе — сажа, механика целая. Патроны можно дослать свои, если найдёт где-то в рюкзаке. Сам рюкзак он заметил возле стены: брошенный, расстёгнутый. Некоторое добро валялось вокруг — банки, носки, моток верёвки.
Он присел на корточки, быстро проверил содержимое. Часть вещей пропала — видимо, успели сунуть к себе, а что-то осталось. Патроны к ТОЗу — на месте, просто не заметили маленькую коробку в боковом кармане. Фонарик тоже нашёлся, только без крышки — та валялась рядом.
Из-за спины донёсся сиплый шёпот:
— Помоги… ради бога…
Кузьма всё ещё был жив. Его голос дрожал, уже срывался на хрип, но он звал.
Юрий, не оборачиваясь, вслух сказал:
— Помочь тебе — значит, затащить обратно в зал, терять время, возиться. Я не врач. У меня нет бинтов. Даже если я тебе сейчас всё перевяжу, ты здесь всё равно кровью изойдешь. И мне придётся смотреть, как ты умираешь. Мне это не надо.
Он положил патроны в карман, поднял фонарик, собрал рассыпанное по полу. Пистолет Витька покрутил в руках, посмотрел на затвор, на магазин. Патронов в нём почти не осталось — два штуки. Ещё одна гильза валялась на полу.
Пистолет можно было взять с собой — вещь полезная. Но лишний вес, да и патронов мало. Да и история у этой железки теперь слишком грязная.
Юрий положил его обратно рядом с телом.
— Сами разбирайтесь, — сказал он мёртвым, как живым.
Вернулся на площадку, где лежал Кузьма. Тот уже почти не двигался. Глаза были широко раскрыты, взгляд блуждал по потолку.
— Юра… — шепнул он, заметив его. — Не бросай… страшно…
Юрий присел рядом, посмотрел сверху вниз.
— Надо было думать головой, когда нож к чужой глотке тащил, — тихо сказал он. — Сейчас поздно уже. Всё, что ты сделал, тебе вернулось за двадцать минут. Быстро тут жизнь работает, да?
Из груди Кузьмы вырвался какой-то странный звук — то ли смех, то ли рыдание. Потом воздух вышел, будто из порванного мешка. Глаза остались открыты. Рука ещё несколько секунд дрожала, потом обмякла.
Юрий ещё немного посидел, смотря на него. Посторонних шагов так и не появилось. Здание снова превратилось в пустую коробку, в которой только лежали трое лишних тел.
Он аккуратно закрыл глаза только Витьку. Не из жалости, а потому что к нему у него не было такой злости, как к Кузьме. Тот хотя бы не изображал из себя невинного. Пистолет у его руки так и оставил.
Вернувшись в спортзал, он снова разжёг маленький костёр — уже не для уюта, а чтобы проверить, всё ли на месте, и привести в порядок вещи. Рюкзак занял прежнее место, ТОЗ лёг рядом. Спальник он не стал застёгивать полностью смотал и запихал как есть.
— Ладно, — сказал он шёпотом в темноту. — Утром посмотрим, что там у твоей шахты, падчерица. Раз уж люди здесь такие, что хуже любой нечисти.
Огонь тихо потрескивал, тени под потолком снова начали плавать. Ночь в заброшенной школе тянулась длинно и ровно.
*********************
Он вышел к шахтам ближе к полудню. Ночь, с её тишиной и мёртвыми телами в коридоре, уже отошла — в теле оставалась только тупая усталость и раздражение, как после тяжёлой драки. Город за спиной был серым, бесформенным, будто сам провалился внутрь себя. Ни одного голоса, ни одного звука, кроме ветра, который гонял по подъездам бумагу.
Он шёл по старой грунтовой дороге, что вела от школы к промышленной зоне, к сопкам, где начинались забои. Когда-то эта дорога была отсыпана щебёнкой, ровная, утрамбованная — грузовики на ней когда то каждый день ходили. Сейчас щебёнка заросла травой, в колеях стояла сухая жёсткая осенняя стерня. Под ботинками хрустела песчаная корка, мелкие камни катились в стороны.
Воздух был холодным, но прозрачным. Тайга еще держалась на последнем дыхании осени: лиственницы стояли рыжими свечами, сосны тёмными стволами, всё это слегка подрагивало от ветра. Где-то далеко кричала птица — одинокий хриплый звук, похожий на скрип несмазанных дверей.
Юрий подкинул лямку рюкзака.
— Давай, Юрик. До машины ещё километров шестнадцать, если не больше, — сказал он себе. — Хоть ноги сухие.
Вдали начал вырастать промышленный участок. Сначала — бетонные столбы, поржавевшие линии электропередач, створки ворот. Потом — прямоугольная будка охраны. Рядом — рама от шлагбаума, давно выдернутого из земли. На табличке еле читались буквы: «Проходная шахты №1».
Он подошёл ближе, ступая по выцветшей щебёнке. Будка была деревянная, с облезлой краской. Окна выбиты, внутри валялся старый стул, пустая бутылка и какие-то бумаги, намокшие и спрессованные временем в серую массу. На стене висела схема объекта, порванная на несколько частей. Юрий провёл пальцем по стеклу. Пыль сухая, лёгкая.
— Всё брошено к черту, — пробормотал он. — С девяносто шестого ни одна душа сюда не возвращалась. Только такие… как я.
Он прошёл дальше. За проходной один за другим открывались остатки промзоны: рельсы под землёй, бетонные кольца, упавшая вышка связи, откуда-то тянуло запахом ржавой железки и старой мазуты. Ветер шевелил полиэтилен, который цеплялся за арматуру, издавая тихий шелест.
Он уже собирался идти дальше вдоль периметра шахт, когда взгляд зацепился за что-то неприметное сбоку — небольшой металлический люк. Сверху он был прикрыт ветошью, поверх которой лежали тонкие ветки. Спрятано, но без фанатизма. Ветка на ветке, кусок старой куртки, словно кто-то торопился.
Юрий остановился.
Посмотрел вокруг: на дороге не видно никого, тайга тихая. Никаких следов людей — только старые, уже смытые дождями. Следов свежих нет.
Он присел, потянул ветошь. Та легко слетела, открывая округлый металлический люк, вросший в землю. Замок висел, но старый — ржавчина разъела петли, болт держался на честном слове.
Юрий провёл пальцами по металлу — прохладный, плотный.
— Схрон, — тихо сказал он. — Кто ж тебя тут прятал, а?
Он поднялся на колено, взял ружьё за ствол, подался назад и прикладом ударил по замку. Удар глухо отозвался в земле. Замок не раскололся, но проржавевшая скоба сломалась. Второй удар — и замок отлетел.
Юрий поднял люк. Петли скрипнули тихо, без эха — звук скорее неровный, с хрустом глины. Под ним — неглубокая ниша, вырытая явно вручную. Внутри лежали:
два мотка медной проволоки, аккуратно связанные;
полиэтиленовый пакет, туго завязанный;
и в отдельной тряпичной сумке — что-то тяжёлое.
Запах из люка был сухой, землистый, без плесени. Только металл и пакеты.
Юрий взял тряпичный мешок первым. Он был завязан узлом. Развязав, он увидел содержимое: советские монеты, немного дореволюционных — крупные, серебряные; дальше — цепочка тонкой работы; перстень; пара серёжек. Всё серебро и золото разного состояния — часть блестит, часть потемнела. Но одна цепочка выделялась. Она была новая, по крайней мере — почти новая. Лёгкая полировка, гладкая, без налёта.
Он повернул её в руках.
— Это что за богатство? — сказал он, не поднимая голоса.
В голове пронеслось: кто-то снял это с шеи не в прошлом веке … значит — недавно. Может, с какого-то ходока вроде тех двоих. Может, с туриста.
Он положил украшения в сторону, взял пакет. Тот шелестел жёстко, внутри что-то металлическое. Развязав, он увидел револьвер. Стальной, смазанный так, что пахло оружейным маслом. Рукоять выкладного дерева, барабан тугой.
— М-да… — тихо выдохнул он. — Красавец.
Юрий проверил каморы — пустые. Протёр смазку большим пальцем. Оружие явно старое, возможно, дореволюционное, но состояние — почти музейное. Кто-то хранил его бережно.
— Явно недеревенских рук дело, — хмыкнул он. — Слишком аккуратный схрон.
Он снова посмотрел вокруг: дорога пуста, сопки молчат. Тайга неподвижная. Но мысль внутри уже поднималась: если схрон свежий, если цепочка новая — хозяин где-то рядом. Или был — но не дошёл.
Юрий аккуратно вернул в пакет револьвер, положил его обратно в тряпичный мешок. Монеты — туда же. Проволоку оставил — ему она была ни к чему.
Закрыв люк, он набросил ветошь так же, как была. Отшагнув, посмотрел на место: с двух метров уже кажется, что просто грязь и листья.
— Всё. Хватит с меня города призрака, — сказал он. — Я своё увидел, своё получил. Больше тут делать нечего.
Он повернулся к тайге.
Сопки впереди казались выше — или просто он был уставшим. Но дорога была та же, по которой он пришёл. Щебёнка скрипела под ботинками, трава хлестала по голенищам. Воздух становился суше, ветер чуть усилился, прогонял по дороге листья, которые катились вперёд, как маленькие комки пыли.
Он шёл долго. Иногда на дороге лежали старые следы — отпечатки шин, но настолько провалившиеся в землю, что им было уже больше трёх лет. На камнях местами валялись ржавые гвозди, куски проводов, обломки инструмента — всё, что осталось от бригад, ушедших отсюда ещё в девяносто шестом.
Юрий прошёл мимо обрушенного моста. Вода тихо бежала внизу между камней, блестела в дневном свете. Он перепрыгнул через прогнившие брёвна, выбрался обратно на тропу.
Ноги гудели от усталости, шея саднила после ночного ножа. Тело Кузьмы, вероятно, валялась где-то в зале — мелочь, но память оставалась.
Он всё время слушал — привычка человека, который ходит в одиночку. Лес жил ровно: редкие всплески птиц, щелчок ветки вдалеке, мягкий шум хвои. Ни одного человеческого звука. Ни смеха, ни шагов. Только иногда в голове ещё прокручивалось:
«Помоги…»
Слова Кузьмы были теперь как чужой голос, слишком тихий.
Сопка впереди скрывала место, где он оставил машину. Ещё километра три. Он ускорил шаг.
Когда он вышел на нужную поляну, солнце уже пробивало редкие облака. Машина стояла там, где её и оставил — тщательно прикрытая ветками, так что с тропы её было не видно. Старенький УАЗ стоял ровно, только капот был чуть вросший в листья.
Юрий откинул ветки, положил ружьё на сиденье, открыл дверь.
В салоне пахло так же, как он оставил: металл, старая ткань, чуть бензина из канистры. Безопасность, пусть и относительная.
— Ну что, Юрик, — сказал он себе, садясь за руль. — Хватит тебе приключений на год вперёд.
Он завёл двигатель. Стартер взвыл, загремел, но мотор схватился. Юрий дал ему прогреться, потом нажал сцепление и плавно вывел машину на тропу.
Тайга осталась позади. Через десять минут дорога пошла шире. Через двадцать — показался просвет, ведущий к направлению где начнется клочками бетон и асфальт. Там уже была цивилизация: автобусы, люди, бензоколонки.
Он выехал на дорогу, выключил фары, посмотрел в зеркало заднего вида.
Город исчез полностью — ни одного силуэта, ни одной тени. Только сопки и золотая осень.
— И правильно, — сказал он тихо. — Больше туда я не пойду.
Но цепочка, которую он коснулся пальцем в кармане, холодила кожу. И револьвер в пакете лежал рядом, тяжёлый, как память о том, что эта тайга хранит далеко не только старые рельсы и заброшенные здания.
Он ткнул радио, но только белый шум. Тогда выключил, выдохнул и поехал дальше, туда, где на дороге хотя бы встречаются столбы километра.
А город позади стал снова пустым.
И, пожалуй, даже чуточку тише.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА