— Ты меня вообще слышишь, или у тебя в ушах бананы? — Мать с грохотом опустила чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул, чудом не расколовшись. — Я тебе русским языком говорю: Вадику нужнее. У него трое! Трое, Оля! А ты одна кукуешь. Зачем тебе сто квадратов у моря? Солить их будешь?
Ольга молча мешала ложкой давно остывший чай. В чашке кружилась чаинка, похожая на утопленника. Поднимать глаза на мать не хотелось. Там, в выцветших, когда-то васильковых глазах, сейчас плескалась такая холодная решимость, что становилось зябко даже в душной кухне.
— Мам, это не просто «сто квадратов», — тихо, но твердо сказала Ольга. — Это моя пенсия. Это мои десять лет без отпусков. Это ипотека, которую я закрыла только месяц назад.
— Пенсия! — фыркнула мать, всплеснув руками. Халат на ней, старый, велюровый, затрещал по швам. — До пенсии тебе, как до Луны пешком. А Вадику детей вывозить надо. У младшего аденоиды, врач сказал — морской воздух нужен. Или тебе племянника не жалко? Родная кровь задыхается, а она о своих метрах трясется!
На плите, словно в подтверждение накала страстей, зашипело. Запахло гарью.
— Котлеты! — ахнула мать, метнувшись к плите. — Заболтала меня совсем, эгоистка!
Ольга воспользовалась суматохой, чтобы встать из-за стола. Ноги затекли. Вся эта беседа, тянущаяся уже третий час, выпила из неё все соки. Кухня, обычно уютная, пахнущая сдобой, сегодня казалась камерой пыток. Старый холодильник «Саратов» гудел, как взлетающий бомбардировщик, заглушая мысли.
— Я не отдам дом, мам. — Ольга подошла к окну. Там, за стеклом, ноябрьская серость пожирала город. Мокрый снег налипал на карнизы, превращаясь в грязную кашу. — Я могу пустить их пожить на пару недель летом. Бесплатно. Но переписывать собственность на Вадима я не буду.
Мать замерла с лопаткой в руке. Медленно повернулась. В воздухе повис запах безнадежно испорченного ужина — подгоревшие котлеты чадили едким, прогорклым дымом.
— Пустить... пожить... — ядовито передразнила она. — Барыня какая нашлась! Благодетельница! Да Вадику унижаться перед тобой придется каждый раз? Ключи выпрашивать? Он мужчина! Ему хозяином быть надо, а не приживалом! У него семья, ответственность! А у тебя что? Кот да работа твоя бухгалтерская? Сын вырос, уехал, и слава богу, хоть кто-то из этого болота вырвался. А ты сидишь, как собака на сене.
— Вадик — мужчина? — Ольга не выдержала, усмехнулась. Горло перехватило от обиды. — Мам, этому «мужчине» сорок лет. Он за всю жизнь ни на одной работе больше полугода не задержался. То начальник дурак, то график неудобный, то «творческий кризис». Машину ему купили — разбил. Квартиру разменяли — профукал доплату. Теперь мой дом?
— Не смей! — взвизгнула мать. Лицо её пошло красными пятнами. — Не смей брата грязью поливать! Ему просто не везет! Он тонкой душевной организации, его понимать надо! А ты... Ты сухарь, Олька. В отца пошла. Тот тоже каждую копейку считал, пока не помреш...
Она осеклась, но слово уже вылетело, повисло тяжелым камнем.
Ольга взяла сумку. Руки дрожали. Надо уходить. Прямо сейчас, пока не наговорила того, о чем потом придется жалеть. Хотя жалеть, похоже, уже поздно.
— Я пошла, мам. Проветри кухню. Дышать нечем.
— Уходишь? — голос матери дрогнул, сменив регистр с визга на жалобный, давящий на совесть шепот. — Ну и иди. Иди в свою пустую квартиру. А я тут одна останусь, с давлением. И Вадику скажу, что сестра у него... богатая. Но жадная. Родную мать в гроб вгонит, но метры свои не отдаст.
Ольга захлопнула за собой дверь. В подъезде пахло кошачьей мочой и почему-то хлоркой — едкий, больничный запах, от которого защипало в носу. Она бежала по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, словно за ней гнались демоны.
На улице ударил в лицо ледяной ветер. Мелкая ледяная крошка секла щеки. Ольга остановилась, жадно глотая холодный воздух.
«Дом на море отдай брату».
Как просто.
Взять и отдать.
Она вспомнила, как десять лет назад стояла на пустыре, поросшем полынью. Ветер трепал волосы, а риелтор, вертлявый мужичок в дешевом костюме, тыкал пальцем в разрытый котлован: «Здесь будет ваша веранда, Ольга Николаевна. Вид — на миллион».
Тогда это казалось безумием. Она одна тянула сына-студента, платила за его учебу, помогала матери с ремонтом дачи. Денег не было. От слова «совсем». Она устроилась на вторую работу, брала ночные дежурства, сводила балансы для мелких ИПшников до рези в глазах. Пять лет она не покупала себе новой одежды. Пять лет ела на обед пустую гречку и яблоки.
Вадик в это время «искал себя». Женился первый раз, развелся. Женился второй раз — на Ленке, такой же «творческой», как он сам. Родили одного, второго, третьего... Мать сияла: «Внуки! Продолжение рода!»
Ольга не была против внуков. Она любила племянников. Покупала им дорогие подарки, оплачивала кружки, когда у Вадика был очередной «финансовый провал».
Но дом...
Этот маленький домик в Крыму был её личным Эверестом. Её мечтой о том времени, когда не надо будет вставать по будильнику в шесть утра. Когда можно будет выйти на террасу с чашкой кофе и просто смотреть на волны.
И теперь — «отдай». Не продай, не подари долю, а именно отдай. Целиком.
Телефон в кармане вибрировал. Звонил Вадик.
Ольга сбросила.
Через секунду пришло сообщение:
*«Оль, привет. Мать сказала, ты ушла. Не кипятись. Надо поговорить по-человечески. Мы ж семья. Дело жизни и смерти».*
Ольга горько усмехнулась. У Вадика всегда дело жизни и смерти. То кредит просрочил, и коллекторы звонят, то резину зимнюю не на что купить, а «безопасность детей превыше всего».
Она побрела к остановке. Под ногами хлюпала грязная жижа. Автобус, как назло, не ехал. На табло горели издевательские цифры «25 минут».
Рядом стояла женщина с тяжелыми сумками, устало прислонившись к столбу. Ольга посмотрела на неё и увидела себя. Такой же потухший взгляд, такая же серая шапка, надвинутая на лоб. Неужели это всё, что её ждет? Быть тягловой лошадью для «тонко организованных» родственников?
Прошла неделя.
Ольга надеялась, что буря утихнет. Что мать остынет, Вадик найдет другую жертву или очередной «гениальный бизнес-план». Но кольцо сжималось.
В среду позвонила невестка, Лена.
— Оля, здравствуй, — голос у Лены был елейный, тягучий, как патока. — Как дела? Как здоровье?
— Привет, Лен. Нормально. Ты что-то хотела?
— Да вот... Мы тут с Вадиком смотрели билеты на поезд... Думали, может, на Новый год к тебе в тот дом поехать? Детям бы так полезно было.
— Зимой там сыро и холодно, Лен. Отопление электрическое, дорого выходит. И вообще, я на Новый год сама планировала поехать. Отдохнуть.
В трубке повисла пауза. Напряженная, звенящая.
— А-а-а... Сама... — протянула Лена, и голос её затвердел. — Понятно. Значит, родные племянники в слякоти гнить будут, а ты одна в трех комнатах шампанское пить? Ну-ну. Я Вадику так и сказала: не даст она ничего. У неё снега зимой не выпросишь.
— Лена, — Ольга постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Это мой дом. Я его построила. На свои деньги.
— Деньги... Всё у тебя в деньги упирается! — внезапно взвизгнула невестка. — Ты хоть знаешь, как Вадик переживает? У него давление скачет! Он ночами не спит, думает, как семью обеспечить! А у тебя всё готовое! Тебе просто повезло, что у тебя детей нет маленьких, вот и жируешь!
Гудки. Бросила трубку.
Ольга сидела в своем кабинете, тупо глядя в монитор.«Повезло».
Повезло работать по двенадцать часов в сутки. Повезло отказывать себе во всем. Повезло выслушивать упреки матери, что «мало уделяешь времени семье».
Вечером того же дня к ней на работу явился сам Вадим.
Охранник внизу позвонил:
— Ольга Николаевна, тут к вам брат. Говорит, срочно.
Ольга вздохнула. Отступать некуда.
Вадим выглядел... неплохо. Даже слишком неплохо для человека, который «ночами не спит». Новая кожаная куртка, пахнущая дорогим табаком, стильная стрижка, в руках — айфон последней модели.
— Привет, сестренка! — он широко улыбнулся, обнажая ровные, явно недавно отбеленные зубы. — А я мимо проезжал, дай, думаю, заскочу. Кофейку попьем?
Они спустились в ближайшую кофейню. Вадим заказал себе большой латте и чизкейк. Ольга взяла черный американо.
— Оль, тут такое дело, — начал Вадим, небрежно помешивая пенку. — Мать тебе говорила, наверное. Про дом.
— Говорила, — сухо ответила Ольга.
— Ты пойми, я не прошу подарить. — Он сделал «честные» глаза. — Просто перепиши формально. Мне это для статуса нужно. Я сейчас в одну тему вхожу, серьезные люди, инвестиции... Мне нужно показать активы. Что я не гол как сокол. Понимаешь?
— Для статуса? — Ольга чуть не поперхнулась кофе. — Вадик, ты в своем уме? А если твоя «тема» прогорит? Дом заберут за долги?
— Типун тебе на язык! — Вадим постучал по деревянному столу. — Верняк дело! Через полгода я тебе этот дом верну, еще и сверху накину. Ремонт там сделаю, бассейн вырою...
— Нет.
— Что «нет»?
— Нет, Вадим. Я не перепишу на тебя дом. Ни для статуса, ни для аденоидов, ни для чего. Это моя недвижимость. Точка.
Вадим перестал улыбаться. Лицо его сразу как-то обмякло, осунулось, проступили злые складки у рта.
— Значит, так? — тихо спросил он. — Жалко? Для родного брата жалко бумажку подписать?
— Это не бумажка, Вадик. Это десять миллионов рублей. Минимум.
— Ты всегда такой была. Счетовод. Сухая вобла. — Он резко отодвинул недоеденный чизкейк. — Знаешь, что мать про тебя говорит? Что ты ошибка её молодости. Что надо было аборт делать, а не рожать такую эгоистку.
Удар был ниже пояса. Рассчитанный, точный. Вадим знал, куда бить.
Ольга почувствовала, как к глазам подступают слезы. Нет, нельзя плакать. Не перед ним.
— Вставай и уходи, — тихо сказала она.
— Уйду. — Вадим встал, накинул куртку. — Только ты, Оля, потом не приползай. Когда одна останешься, старая и никому не нужная. А мы с мамой... мы справимся. Без твоих подачек.
Он ушел, не заплатив. Чек остался лежать рядом с Ольгой.
Пятница принесла новый сюрприз.
Ольга вернулась домой поздно. Голова раскалывалась. В почтовом ящике белел конверт. Без марки, просто брошен в щель.
Внутри была фотография.
На фото — её дом. Её любимый дом с черепичной крышей. Но что-то было не так. На окнах — новые занавески. На террасе стоит незнакомый шезлонг. А у ворот... у ворот припаркован черный джип.
Ольга перевернула фото. На обороте знакомым материнским почерком было выведено:
*«Посмотри, как хорошо смотрится, когда в доме есть хозяин. Не будь собакой на сене. Позвони мне».*
Руки похолодели.
Откуда у них ключи?
Она меняла замки год назад. Ключи были только у неё и у...
Ольга похолодела еще сильнее. Запасной комплект. Она оставляла его матери «на всякий пожарный», когда уезжала в командировку полгода назад. И забыла забрать. Просто вылетело из головы.
Значит, они уже там? Или кто-то там был?
Ольга схватила телефон, набрала номер соседки по крымскому дому, бабы Нюры.
— Алло, теть Нюр? Это Оля. Добрый вечер. Извините, что поздно.
— Оленька! — обрадовалась старушка. — А я думала, ты не позвонишь.
— Теть Нюр, скажите... у меня в доме кто-то есть?
— Так есть, милая, есть! — бодро отрапортовала соседка. — Брат твой, Вадим, приехал. С женой и детишками. Еще во вторник заселились. Сказали, ты разрешила пожить, пока сама в городе делами занимаешься. Хороший такой мужчина, хозяйственный. Замок на калитке смазал, мангал поставил...
У Ольги потемнело в глазах. Во вторник.
Вадим сидел с ней в кофейне в среду. Врал в глаза, просил переписать дом «для статуса», а сам уже перевез туда семью. Взламал её жизнь, как консервную банку.
— Теть Нюр... — голос сорвался. — А они... надолго?
— Ой, так они, кажется, насовсем, Оленька. Вещи машиной грузовой привезли. Мебель какую-то выгружали. Ленка-то, жена его, уже ходила по улице, спрашивала, где тут школа поближе и как интернет провести. Говорит, климат им тут подходит, переезжают они.
Ольга медленно опустилась на пуфик в прихожей. Телефон выскользнул из потных пальцев, упал на коврик.
Они не просто просили. Они уже забрали.
Без спроса. Без разрешения. Просто въехали в её жизнь, вытерли ноги о её мечту и расположились жарить шашлыки на её террасе.
В груди поднялась горячая, черная волна ярости. Такой силы, что стало трудно дышать. Всю жизнь она терпела. Уступала. Молчала. «Вадику нужнее». «Вадик маленький». «Вадик непутевый».
Хватит.
Ольга встала. Её шатало, но внутри вдруг образовался стальной стержень. Холодный и несгибаемый.
Она пошла на кухню, налила стакан воды, выпила залпом. Зубы стукнули о стекло.
Надо ехать. Туда. Прямо сейчас. Выкинуть их оттуда за шкирку. С полицией, со скандалом — плевать.
Звонок в дверь разрезал тишину квартиры, как сирена.
Ольга вздрогнула. Кто?
Она подошла к глазку. На площадке стояла мать.
В одной руке — объемная сумка, в другой — носовой платок, который она прижимала к глазам.
Ольга открыла.
— Оленька... — зарыдала мать, едва переступив порог. — Доченька... Беда...
Она рухнула на банкетку, роняя сумку. Из сумки выкатилась банка с вареньем, глухо стукнув об пол.
— Что случилось? — Ольга не двинулась с места. Жалости не было. Была только усталость и подозрение.
— Вадика... Вадика посадить хотят! — взвыла мать, раскачиваясь из стороны в сторону. — Подставили его! Партнеры эти проклятые! Деньги требуют, огромные деньги! Или посадят!
Ольга прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.
— И сколько требуют?
— Десять миллионов! — выдохнула мать, глядя на дочь мокрыми, полными надежды глазами. — Оля, спасай брата! Единственный выход — дом продать. Срочно! Покупатель уже есть, Вадик нашел. Они готовы завтра сделку оформить. Оля, подпиши! Иначе убьют его или сгноят в тюрьме! Трое детей сиротами останутся!
Ольга смотрела на мать и видела... плохую актрису. Слишком много пафоса. Слишком быстрый переход от рыданий к конкретике («покупатель уже есть»).
— Мам, — тихо сказала Ольга. — А баба Нюра сказала, что Вадим во вторник вещи перевез. И мангал поставил. И Ленка школу ищет.
Мать замерла. Рыдания оборвались, как по команде «Снято!». Лицо её изменилось мгновенно. Исчезла скорбь, появилось то самое выражение, которое Ольга видела на кухне неделю назад. Холодное. Жесткое. Злое.
— Ах ты... сука, — прошипела мать. Она медленно поднялась. Теперь перед Ольгой стояла не несчастная старушка, а враг. — Звонила уже? Проверяла? Не доверяешь матери?
— Не доверяю, — честно ответила Ольга. — Ты врешь, мам. Вадим не в беде. Он просто решил, что может украсть мой дом.
— Украсть? — мать шагнула вперед. — Да как ты смеешь! Это наше общее! Семья — это колхоз, тут всё общее! Вадиму жить негде! А ты... Ты жируешь! Тебе жалко? Жалко?!
— Да, жалко.
— Ну тогда слушай меня, дочь, — мать подошла вплотную. От неё пахло корвалолом и старой пудрой. — Если ты завтра не подпишешь дарственную, я на тебя в суд подам. На алименты. Я инвалид, пенсия маленькая. Я с тебя три шкуры драть буду каждый месяц. Я всем расскажу, что ты меня избиваешь. Я справку куплю! Я тебя в грязь втопчу, работы лишу, ты в этом городе изгоем станешь! Отдай дом по-хорошему!
Ольга смотрела в эти родные глаза и понимала: она не шутит. Она действительно это сделает. Ради сыночка она уничтожит дочь. Перешагнет и не заметит.
— Уходи, — прошептала Ольга.
— Я не уйду, пока ты не согласишься! — мать уперла руки в боки. — Я тут жить буду! Я лягу у порога и буду умирать! Пусть соседи видят!
Ольга развернулась, схватила пальто и выбежала из собственной квартиры.
Она не знала, куда бежать. Просто подальше от этого яда.
На улице было темно. Фонари тускло освещали двор. Под ногами — тот самый гололед, о котором предупреждали в МЧС.
Ольга бежала к машине. Ехать. В Крым. Сейчас же. Выгнать их. Сменить замки. Сжечь этот чертов дом, если понадобится, но не отдать.
Она дернула ручку двери машины — замерзла.
— Черт! — Ольга ударила кулаком по стеклу.
Слезы наконец хлынули. Горячие, злые.
— Женщина, вам помочь? — раздался голос сзади.
Ольга резко обернулась. На льду ноги разъехались. Сапог на каблуке предательски скользнул по ледяной корке.
Мир перевернулся.
Она упала плашмя, со всего маху ударившись боком о бордюр. Дикая боль пронзила бедро, в глазах полыхнуло красным.
— Ой-ёй! — мужик кинулся к ней. — Не вставайте!
Ольга попыталась вздохнуть, но воздух застрял в горле. Боль была такая, что хотелось выть.
Она лежала на грязном льду, глядя в черное небо. Снежинки падали на лицо, таяли на горячей коже.
Из кармана выпал телефон. Экран загорелся. Пришло сообщение.
Ольга, превозмогая боль, скосила глаза.
Сообщение от банка.
*«Уважаемый клиент! Ваша заявка на кредит под залог недвижимости (дом, 120 кв.м., Крым) предварительно одобрена. Сумма: 8 000 000 руб. Для завершения оформления введите код...»*
Ниже пришло второе сообщение. От Вадима.
*«Код пришел? Скинь цифры. Мать сказала, ты согласна помочь. Не дури, Оль. Мы уже потратили часть. Назад дороги нет».*
Ольга смотрела на экран.
Они не просто въехали.
Они нашли её паспортные данные (копии наверняка были у матери).
Они взломали её личный кабинет или оформили заявку по телефону, зная кодовое слово (девичья фамилия матери — как банально!).
И теперь они вешают на её дом залог.
Восемь миллионов.
Если она сейчас не ответит, они, возможно, найдут способ. Или уже нашли.
Мужик над ней что-то кричал, вызывал скорую.
— У неё, кажется, перелом! Она не двигается!
А Ольга не двигалась не от боли.
Она смотрела на светящиеся цифры сообщения.
*«Мы уже потратили часть».*
Как? Как можно потратить то, чего у тебя еще нет?
Ах, да. Кредитные карты. Займы у бандитов под честное слово "завтра сестра даст дом".
Они загнали себя в яму. И теперь хотят завалить эту яму её телом.
Ольга закрыла глаза. Боль в бедре пульсировала в такт сердцу.
— Алло, скорая? Тут женщина...
В кармане снова завибрировал телефон. Звонил Вадим. Настойчиво. Требовательно.
Ольга открыла глаза. Её рука, перепачканная в уличной грязи, потянулась к телефону. Палец навис над кнопкой «Ответить».
Злость прошла. Остался ледяной, кристально чистый расчет.
— Дайте... телефон... — прохрипела она мужчине.
— Вам нельзя шевелиться!
— Дайте!
Мужчина испуганно вложил ей в руку её же смартфон.
Ольга нажала «Принять вызов».
— Ну наконец-то! — заорал Вадим в трубку, даже не поздоровавшись. — Олька, код диктуй! Срочно! Менеджер ждет! Там всего четыре цифры! Мы тебе потом всё объясним, это схема такая, чтобы налоги не платить, ты не бойся! Диктуй!
Ольга глубоко вдохнула морозный воздух, пахнущий выхлопными газами и бедой.
— Вадик, — сказала она очень тихо, но так отчетливо, что перебила его ор. — Ты сейчас в моем доме?
— Ну да, в доме! Мы же договорились! Код давай!
— Слушай меня внимательно, Вадик. — Ольга сжала телефон так, что побелели костяшки. — Я упала. У меня, кажется, сломана нога. Я жду скорую и полицию.
— Какую полицию? Ты дура?! Код дай!
— Полицию, Вадик. Я сейчас пишу заявление. О мошенничестве. О незаконном проникновении в жилище. И о вымогательстве.
— Ты что... — голос брата дрогнул. — Ты родного брата посадишь? Из-за кирпичей?
— Нет, Вадик. Не из-за кирпичей. А из-за того, что ты только что сказал «мы уже потратили». Значит, ты должен серьезным людям. И если я не дам код, они придут к тебе.
— Оля... Оленька, не надо! Они меня убьют! Оля!!!
— Беги, Вадик, — прошептала Ольга и, чувствуя, как сознание начинает уплывать от боли, нажала «Отбой».
Она выронила телефон на лед.
В темноте, сквозь пелену боли, она увидела, как к ней подъезжает машина скорой помощи с включенной мигалкой. Синий свет выхватывал из темноты снежинки, делая их похожими на искры сварки.
Но самое страшное было не это.
Телефон на льду снова засветился. Пришло сообщение. Не от Вадима. И не от банка.
Номер был скрыт.
*«Ольга Николаевна. Вадим сказал, вы гарант сделки. Мы подъедем к вам в больницу. Нужно подписать пару бумаг. Не заставляйте нас ждать. Мы не любим, когда кидают на деньги».*
Ольга поняла: это не коллекторы. И не банк.
Вадим влез во что-то гораздо, гораздо страшнее, чем просто долги. И он вписал её в это как главного плательщика. Без её ведома.
И теперь эти люди едут сюда.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.