— Новый год с моими родителями отметим! Твои пусть сами как-нибудь! – отрезал муж и отвернулся к телевизору, словно поставил точку в разговоре, который, по сути, еще и не начинался.
Марина застыла с чашкой в руках. Чай, который она только что заварила, стремительно остывал, как и остатки надежды на тихий семейный вечер. В соседней комнате гремел какой-то боевик. Пётр устроился на диване поудобнее, явно считая вопрос исчерпанным. Для него – да. Для нее – никогда.
Она молча поставила чашку на стол. Холодный чай. Как символ всех ее непрожитых желаний, проглоченных обид и невысказанных слов. Двадцать пять лет брака. И двадцать пять лет вот таких ультиматумов перед каждым праздником. Раньше они были мягче, обернуты в слова о «долге», «уважении к старшим» и «маме будет приятно». Теперь Пётр не утруждал себя даже этим. Просто отрезал.
Марина села на табуретку. Кухня, их маленькая, уютная кухня, вдруг показалась чужой и холодной. Из комнаты доносились взрывы и крики. Предновогодняя суета, гудящая за окном, казалась чем-то из параллельной вселенной. Там люди покупали подарки, украшали елки, радовались. А она сидела и смотрела на свой остывший чай.
В памяти всплыл их первый совместный Новый год. Она, двадцатидвухлетняя, наивная, влюбленная до беспамятства, порхала по квартире, развешивая гирлянды.
— Петь, а давай и моих, и твоих позовем? Места хватит! Будет весело!
Пётр тогда поморщился, но мягко.
— Мариш, ну зачем? Первый наш год. Давай вдвоем. А к родителям первого числа съездим. Ко всем.
Она согласилась. Конечно, он прав. Их первый год. Потом позвонила его мама, Тамара Павловна.
— Мариночка, деточка, я так рада за вас! Но вы же к нам приедете тридцать первого? Петенька без меня заскучает, он так привык, что мы всегда вместе.
Марина растерялась.
— Тамара Павловна, мы думали вдвоем…
— Вдвоем? – в голосе свекрови прозвенел такой неподдельный ужас, будто Марина предложила встречать праздник на вокзале. – Деточка, ну как же так? Это же семейный праздник! Мы вас так ждем! Стол накрываем!
В тот вечер Пётр пришел с работы хмурый.
— Мать звонила. Ты ей отказала? Марин, ты что, не понимаешь? Она одна. Ей будет одиноко.
— Но твои родители живут вместе… — попыталась возразить она.
— Отец телевизор смотрит, ты же его знаешь! А мама ждет, готовится!
В итоге они поехали к его родителям. Марина тогда успокаивала себя: «Ну ничего, в следующем году точно у нас соберемся. Или к моим поедем». Ее мама по телефону вздохнула, но сказала бодро: «Правильно, дочка, молодых уважать надо. Мы с отцом и вдвоем посидим, не маленькие».
«Не маленькие». Эту фразу она слышала потом еще много-много раз.
Они были «не маленькие», когда у Марины родился сын, и ее мама моталась через весь город с кастрюльками, чтобы помочь, а Тамара Павловна забежала на пятнадцать минут с погремушкой, сфотографировалась с внуком для «Одноклассников» и убежала на маникюр.
— Мариш, ты же понимаешь, у мамы своя жизнь, она еще молодая женщина, — объяснял Пётр.
Они были «не маленькие», когда у отца случился инфаркт, и он лежал в больнице весь декабрь. Марина разрывалась между работой, домом и больницей. Она робко заикнулась, что, может быть, в этот раз Новый год они встретят у нее дома, тихо, по-семейному, чтобы мама не была совсем одна.
— Ты с ума сошла? – искренне изумился Пётр. – У моей матери давление подскочит, если мы не приедем! Она уже уток заказала! А твоя… ну что твоя? Отец в больнице, под присмотром врачей. Ей что, веселиться надо? Наоборот, пусть отдохнет в тишине.
И Марина снова уступила. Тридцать первого декабря она до вечера пробыла с матерью, помогла ей накрыть скромный стол на одного, а потом, глотая слезы, поехала на другой конец города, в шумную, веселую компанию родственников мужа. Там она улыбалась, говорила тосты, принимала комплименты своему салату «Оливье», а в сердце была ледяная пустота. В двенадцать часов, под бой курантов, она тайком отправила маме сообщение: «Мамочка, с Новым годом! Я тебя люблю». Ответ пришел через минуту: «И я тебя, доченька. Не переживай за нас. У вас там весело?».
Весело. Марина усмехнулась своим мыслям. Она так привыкла к этому «веселью», что перестала замечать, как ее собственная жизнь, ее собственные желания оказались где-то на задворках. Всегда находилась причина, почему желание Петра или его мамы важнее. У Тамары Павловны юбилей. У сестры Петра развод, ее надо поддержать. У племянника день рождения. А ее родители… они же «понимающие». Они «не маленькие».
Звук телевизора стал громче. Там кого-то побеждали. Пётр удовлетворенно хмыкнул. Он уже забыл про их разговор. Для него это была не проблема, а просто факт. Как то, что зимой идет снег, а летом светит солнце. Новый год – у его родителей. Точка.
Марина вспомнила прошлый год. За неделю до праздника позвонила ее мама, таким виноватым голосом:
— Мариночка, дочка… Мы тут с отцом подумали… Может, вы к нам? Мы стол такой накроем! Отец твой гуся запечет, ты же любишь…
Марина почувствовала, как сердце сжалось. Она знала, что скажет Пётр, но все равно пообещала:
— Я поговорю с Петей, мам.
Разговор был коротким.
— Ты серьезно? – Пётр даже оторвался от телефона. – Тащиться к твоим в их двушку? Марин, у моих дом. Простор. Воздух. Баня. Ты хочешь променять это на сидение перед телевизором у тещи?
— Петя, они просто хотят нас видеть…
— Мы их и так видим! В августе на даче помогали! Хватит. Вопрос закрыт.
И снова она уступила. Позвонила маме и что-то врала про то, что у Петиной сестры опять проблемы, надо поддержать, что они обязательно приедут второго января. Мама молчала в трубку, а потом тихо сказала: «Ну конечно, дочка. Мы все понимаем».
И вот сейчас, глядя на свой нетронутый чай, Марина вдруг поняла, что больше не может. Не может врать. Не может извиняться. Не может делать вид, что «все понимает». Двадцать пять лет она была удобной. Удобной женой, удобной невесткой. И все эти годы она была неудобной дочерью. Той, которая вечно занята, у которой вечно «обстоятельства». Той, которая променяла родительский дом на «простор, воздух и баню».
А что ее родители? Они никогда не жаловались. Никогда не упрекали. Они просто тихо отошли в сторону, чтобы не мешать ее «семейному счастью». Они радовались редким звонкам, коротким визитам. Они передавали с ней банки с соленьями и домашним вареньем, которые Тамара Павловна брезгливо называла «деревенскими заготовками», но которые с удовольствием ел Пётр. Они вязали внуку носки, которые он ни разу не надел, потому что «не модно». Они любили ее тихо, преданно и на расстоянии.
Марина встала. Ноги были ватными. Она прошла мимо комнаты, где муж смотрел свой боевик. Он даже не повернул головы. Она взяла в руки телефон. Пальцы плохо слушались. Нашла в списке номер «Мама». Нажала на вызов.
— Алло, Мариночка? – голос у мамы был уставшим.
Марина сглотнула ком в горле.
— Мам… Привет.
— Привет, доченька. Что-то случилось? Голос у тебя какой-то…
— Нет, мам. Все хорошо. – Марина сделала глубокий вдох, собирая в кулак всю свою волю. – Мам, я на Новый год к вам приеду.
В трубке повисла тишина. Такая оглушительная, что, казалось, ее услышали даже соседи.
— Как… к нам? – наконец переспросила мама. – А Петя? А сваты?
— Я приеду. Одна. – Марина произнесла это на удивление твердо. Будто не она говорила, а кто-то другой, сильный и решительный, поселился внутри нее. – Поставь чайник, мам. Я скоро буду.
Она положила трубку и почувствовала странное, пьянящее чувство свободы. Словно тяжелый рюкзак, который она носила двадцать пять лет, вдруг упал с ее плеч.
Дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял Пётр. Телевизор он, видимо, выключил.
— Ты кому звонила? – спросил он таким тоном, будто поймал ее на месте преступления.
— Маме, — спокойно ответила Марина, глядя ему прямо в глаза.
— И что? Жаловалась на меня?
— Нет. Сказала, что приеду на Новый год.
Лицо Петра побагровело. Он сделал шаг к ней.
— Ты что себе позволяешь? Я тебе как сказал? Мы едем к моим!
— Ты едешь к своим, — поправила Марина. – А я еду к своим. Впервые за двадцать пять лет, Петя. Я хочу встретить Новый год со своими родителями.
— Ты… ты… — он задохнулся от возмущения. – Ты позоришь меня перед моей семьей! Что я им скажу?
— Правду. Скажи, что твоя жена решила навестить свою маму и своего папу. Они, представляешь, еще живы. И очень по мне скучают.
— Это бунт? Ты решила устроить бунт? – прошипел он.
— Нет, Петя. Это не бунт. Это конец. Конец моего терпения.
Она развернулась и пошла в спальню, чтобы собрать небольшую сумку. Нужно было взять самое необходимое. Пётр шел за ней, не переставая говорить. Он кричал, что она эгоистка, что она разрушает семью, что его мать этого не переживет. Он угрожал, что если она сейчас уйдет, то может не возвращаться.
Марина молча доставала с полки свитер, джинсы, белье. Его слова больше не ранили. Они были просто шумом, как тот боевик из телевизора. Пустым и бессмысленным.
— Я не шучу, Марина! Уйдешь – это развод! – крикнул он ей в спину.
Она остановилась у шкафа и обернулась. Посмотрела на его искаженное злобой лицо, на сжатые кулаки. И впервые за долгие годы не почувствовала ни страха, ни вины. Только усталость и легкое удивление. Как она могла жить с этим человеком столько лет?
— Хорошо, Петя, — тихо сказала она. – Развод так развод.
Он опешил. Он привык, что его угрозы действуют. Что она заплачет, начнет извиняться, просить прощения. А она просто согласилась.
— Ты… ты потом пожалеешь! – уже менее уверенно сказал он.
— Может быть. А может, и нет.
Она застегнула молнию на сумке и пошла к выходу. Пётр остался стоять посреди спальни, растерянный и злой.
Хлопнула входная дверь.
Марина вызвала такси и только в машине позволила себе выдохнуть. Слезы сами покатились по щекам. Но это были не слезы обиды. Это были слезы облегчения. Она ехала домой. По-настоящему домой.
Мама встретила ее на пороге. Обняла крепко-крепко, ничего не спрашивая. Отец вышел из комнаты, посмотрел на нее, на сумку, и тяжело вздохнул.
— Проходи, дочка. Ужинать будешь? Картошка есть.
Весь вечер они просто пили чай. Говорили о пустяках. О погоде, о соседях, о ценах в магазинах. Никто не задавал лишних вопросов. Марина чувствовала, как оттаивает ее душа. Здесь ее любили. Просто так. Не за что-то.
Ночью она долго не могла уснуть. Мысли роились в голове. Правильно ли она поступила? Что будет дальше? Но странное дело – страха не было. Была только тихая уверенность, что все сделано правильно.
Под утро она все же решила, что нужно вернуться в квартиру. Не к мужу. А забрать свои вещи. Документы, какие-то памятные мелочи. Сделать это нужно было сейчас, пока Петра нет дома – она была уверена, что он уехал ночевать к маме, жаловаться.
Она тихо открыла дверь своим ключом. В квартире было пусто и гулко. Запах вчерашнего скандала еще не выветрился. Марина быстро прошла в спальню. Открыла шкаф. Ее вещи сиротливо висели на одной стороне. На антресолях стояли старые чемоданы и коробки. Нужно было взять ту, где хранились ее дипломы, трудовая книжка и старые фотографии.
Она встала на стул, потянулась. Коробка оказалась тяжелее, чем она думала. Пытаясь удержать равновесие, она неловко дернула ее на себя. Вместе с ней с антресолей посыпалось что-то еще. На пол с глухим стуком упала неприметная серая папка для бумаг.
Марина подняла ее. Папка не была подписана. Просто серая, картонная. Любопытство взяло верх. Она открыла ее. Внутри лежали какие-то документы. Договор. Предварительный договор купли-продажи.
Марина пробежала глазами по строчкам. Сердце заколотилось, а потом будто провалилось куда-то вниз. Покупатель – Тамара Павловна. Объект – двухкомнатная квартира в новостройке, в соседнем с ними доме. Цена… Сумма была астрономической.
Но не это заставило Марину похолодеть. В самом конце, в разделе «Порядок расчетов», было указано, что задаток в размере трех миллионов рублей уже внесен. Внесен наличными. А ниже – приколотая степлером банковская выписка. Выписка об операции по снятию наличных. С их с Петром общего накопительного счета. Того самого, на который они откладывали «на старость». Дата операции – прошлая неделя.
Воздух кончился. Марина медленно опустилась на пол, не в силах стоять. Она смотрела на подпись Петра на выписке и ничего не понимала. Он снял три миллиона с их общего счета, чтобы его мама купила себе новую квартиру? Не сказав ей ни слова? А ей он вчера рассказывал, что они не могут позволить себе съездить в отпуск, потому что «кризис».
Картинка сложилась. Вот почему Тамара Павловна в последнее время была такой елейной. Вот почему Пётр так яростно настаивал на празднике у родителей. Они отмечали. Только не Новый год. Они отмечали крупную покупку. За ее счет.
Предательство. Это слово было слишком слабым. Это было нечто большее. Ее просто вышвырнули. Обокрали. Использовали, а потом выбросили, как ненужную вещь. Тот разговор про Новый год… Это была лишь проверка. Проверка, проглотит ли она и это. И когда она не проглотила, он так легко заговорил о разводе. Конечно. Зачем ему теперь «терпила», когда все деньги уже выведены со счета?
Руки дрожали. Марина еще раз перечитала договор. Потом выписку. Нет, ей не показалось. Черным по белому. Ее муж, ее любимый Петя, за ее спиной провернул эту аферу вместе со своей мамочкой.
В голове зашумело. Та обида, которую она почувствовала вчера, была детским лепетом по сравнению с тем, что она ощущала сейчас. Это была черная, ледяная ярость.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.