Он бросил нас в роддоме.
— Слушай, красавица, не хочешь под зонтик? А то утонешь тут.
— А ты всегда так оригинально знакомишься?
— Только когда льёт как из ведра и передо мной стоит девушка, которая упорно пытается не промокнуть, прикрываясь сумкой.
— Может, мне нравится под дождём стоять.
— Тогда точно составлю компанию. Я тоже обожаю воду за шиворот и хлюпающие кроссовки.
Алина рассмеялась — звонко, искренне, и Макс понял, что пропал.
Через полгода он сделал предложение прямо в том же месте, под тем же дождём. Алина плакала и смеялась одновременно, а он стоял на одном колене в луже и чувствовал себя героем романтической комедии.
— Ты совсем спятил! — всхлипывала она, натягивая на палец кольцо. — Нормальные люди в ресторанах предложения делают!
— А мы не нормальные, — ухмыльнулся Макс. — Мы особенные.
Свадьба была шумной, весёлой, с пьяным тамадой и тестем, который три раза пытался станцевать лезгинку. Мать Макса, Валентина Петровна, плакала в платочек и приговаривала:
— Какая невеста! Какая девочка! Храни вас Господь, детки мои...
Они сняли квартиру-студию на окраине, обклеили её дурацкими мотивационными плакатами и считали себя самыми счастливыми людьми на планете. Макс работал менеджером в строительной фирме, Алина — администратором в салоне красоты. Денег хватало на всё: на кино по пятницам, на пиццу по субботам и на мечты о будущем.
А потом случилось ...
— Макс, я беременна.
Он замер с чашкой кофе на полпути ко рту. Алина стояла в дверях ванной, бледная, с тестом в руке, и улыбалась так неуверенно, словно боялась, что он сейчас выронит чашку.
И он её выронил.
Марию принесли в два часа ночи — крохотный свёрток, орущий на весь роддом. Макс стоял у окна смотровой и не мог отделаться от странного чувства.
— Видите, папаша? Вон та, в розовой шапочке, — медсестра показала на одну из кроваток. — Красавица у вас получилась.
— Она... — Макс запнулся. — Она на меня похожа?
— Ну конечно! Видите, носик такой же.
Макс кивнул, но чувство не проходило. Оно росло, набухало, превращалось в тяжёлый ком в горле. Что-то было не так. Что-то было не то в этом сморщенном красном личике...
Он промолчал три дня. На четвёртый, когда Алину с малышкой выписывали, не выдержал.
— Мне нужно с тобой поговорить.
Алина застыла с Машей на руках. Валентина Петровна, которая помогала собирать вещи, тоже замерла.
— О чём? — голос жены был тихим, настороженным.
— Наедине, — Макс посмотрел на мать. — Мам, подожди в коридоре, пожалуйста.
Валентина Петровна открыла было рот, но, поймав взгляд сына, молча вышла.
— Макс, что происходит? — Алина прижимала к себе ребёнка, словно защищаясь. — Ты меня пугаешь.
Он не мог смотреть ей в глаза.
— Она не похожа на меня. Совсем.
— Что?
— Маша. Она... — он запнулся. — У неё глаза другие. И волосы. И вообще...
— Максим, ей четыре дня от роду! — в голосе Алины прозвучали слёзы. — Ты о чём вообще?
— Я думаю, что она не моя.
Тишина была оглушающей. Даже Маша перестала сопеть.
— Повтори, — прошептала Алина. Лицо её стало белым, как простыня. — Повтори, что ты сказал.
— Я не могу быть отцом этого ребёнка.
— ВЫЙДИ ВОН! — крик разорвал палату. — УБИРАЙСЯ! НЕМЕДЛЕННО!
В коридор ворвалась медсестра, следом Валентина Петровна. Алина рыдала, прижимая к себе испуганную Машу. Макс стоял, как громом поражённый.
— Максим, что ты наделал?! — мать схватила его за рукав. — Опомнись!
Но он уже не слышал. Развернулся и вышел из палаты, из роддома, из их жизни.
— Ты идиот! — Валентина Петровна била сына тапком по голове. — Полный, законченный идиот! Эта девочка — твоя дочь! Твоя!
— Мам, не начинай, — Макс отворачивался к окну своей съёмной квартиры. — Я знаю, что делаю.
— Ничего ты не знаешь! Алинка чуть с ума не сошла. Она тебя любила! Любила, понимаешь?!
— Хватит. Я подал на развод. Плачу алименты. Всё по закону.
— К чёрту твой закон! — мать швырнула тапок в угол. — У тебя дочь! Дочь, Максим! Ей нужен отец!
— У неё его нет, — холодно отрезал он. — И не будет.
Но Макс был упрям. Он подал на развод, начал платить алименты (совесть всё-таки грызла) и старательно убеждал себя, что поступил правильно. У него дажепоявилась новая девушка — Кристина, модель, длинные ноги, короткие мысли.
А Алина осталась одна с дочкой на руках и разбитым сердцем.
Спасла их Валентина Петровна. Вопреки всему, вопреки сыну, она не отвернулась от невестки.
— Ты моя дочь, — сказала она Алине, когда та пыталась отказаться от помощи. — И Машенька — моя внучка. А мой сын — дурак. Но это временно. Дураками не рождаются, дураками становятся. А потом перестают быть.
Она помогла им с жильём — у Валентины Петровны была двухкомнатная квартира, доставшаяся от родителей, пустующая. Помогла с деньгами в первые месяцы, когда Алина не могла выйти на работу. Помогла с Машей — сидела с внучкой, водила в садик, потом в школу, пекла пироги и рассказывала сказки.
— Баба Валя, а где мой папа? — спросила Маша однажды, когда ей было пять.
Валентина Петровна гладила её по русым кудряшкам и думала, как бы ответить, чтобы не соврать и не ранить.
— Папа... далеко. Работает.
— А он меня любит?
Старушка сглотнула комок в горле.
— Конечно любит, деточка. Просто он пока сам этого не понял.
Алина слушала этот разговор из кухни и тихо плакала над кастрюлей с борщом.
Годы шли. Маша росла — смешливой, умной, доброй. Она обожала бабушку, рисовала маме открытки на каждый праздник и никогда не спрашивала, почему у других детей есть папы, а у неё нет.
Алина работала в две смены, чтобы обеспечить дочке всё необходимое. Из яркой, смешливой девушки она превратилась в серьёзную, уставшую женщину с ранней сединой в волосах.
А Макс... Макс тоже изменился. Отношения с Кристиной разбились о её требование сделать предложение ("Я не собираюсь всю жизнь быть твоей девушкой!"). Работа перестала приносить удовольствие. Мать звонила всё реже, голос её стал холодным, чужим.
Однажды, в очередную бессонную ночь, Макс полез в старый телефон — тот самый, что у них с Алиной был. Нашёл фотографии. Их свадьба. Она смеётся в белом платье, он целует её, дождь барабанит по козырьку ЗАГСа...
И ещё одна фотография. Роддом. Алина с Машей на руках, сияющая, счастливая. Макс сам сделал этот снимок за день до... того разговора.
Он приблизил лицо девочки. Крохотное, сморщенное. И вдруг увидел. Брови — такие же, как у него. Подбородок — упрямый, квадратный, как у него. Даже ямочка на щеке...
— Господи, — прошептал Макс. — Что я наделал?
Восемь лет спустя Максим стоял у дома на улице Садовой и не мог заставить себя нажать на кнопку домофона. В руке он сжимал букет роз — белых, какие любила Алина.
Он приехал неожиданно. Позвонил матери, выпросил адрес, сел в машину и поехал, не думая о последствиях.
Наконец, нажал кнопку.
— Да? — голос Алины. Он почти забыл, какой у неё голос.
— Это... это я.
Пауза.
— Макс?
— Можно подняться?
Ещё одна пауза, длиннее первой.
— Третий этаж, квартира двенадцать.
Дверь открыла девочка. Восьмилетняя, русоволосая, с огромными серыми глазами. Она смотрела на него настороженно, прижимая к груди плюшевого зайца.
Макс забыл, как дышать.
Это было его лицо. Его глаза. Его брови. Его ямочка на левой щеке, которая появлялась, когда он улыбался.
— Маша, отойди от двери, — появилась Алина.
Она постарела. Нет, не постарела — возмужала, что ли. Стала другой. В глазах больше не было той светящейся радости, которую он помнил.
— Здравствуй, Алина.
— Здравствуй.
Они стояли в дверях, между ними — девочка, которая была его дочерью. Его дочь, которую он бросил.
— Я... могу войти?
— Зачем?
Честный вопрос. Макс не знал, что ответить.
— Я хочу поговорить.
— У нас было восемь лет, чтобы поговорить, Макс. Восемь лет.
— Я знаю. Я был не прав. Я... — он запнулся. — Господи, как же я был не прав.
Маша дёрнула маму за рукав.
— Мам, кто это?
Алина закрыла глаза.
— Это... твой отец, Машенька.
Тишина была звенящей. Маша смотрела на Макса во все глаза, потом снова на маму, потом опять на Макса.
— Правда? — шёпотом спросила она.
Макс опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.
— Правда, малышка.
— Но ты же... — девочка нахмурилась. — Баба Валя говорила, что ты работаешь далеко.
— Твоя бабушка... соврала. Чтобы тебя не расстраивать.
— А почему ты не приезжал?
Вот оно. Вопрос, накоторый нет оправдания.
— Потому что я был глупым, — медленно произнёс Макс. — Очень, очень глупым. Я думал... думал, что ты не моя дочка.
— Почему?
— Потому что боялся. Боялся быть отцом. Боялся ответственности. И решил, что проще сбежать.
Маша молчала, обнимая зайца. Потом неожиданно спросила:
— А теперь ты понял, что я твоя?
— Да.
— Откуда?
— Алина ,я сделал анализ. Вот, видишь? — он протянул бумагу Алине.
Она даже не взяла её.
— Мне не нужны бумажки, Максим. Мне нужен был ты. Восемь лет назад. Когда я рожала твою дочь. Когда вставала к ней по ночам. Когда сидела на больничном с ветрянкой. Когда отводила в первый класс. Мне нужен был муж. Отец. Человек.
Голос её дрожал, но не сломался.
— А ты взял и принёс анализ. Поздравляю. Ты себе доказал, что она твоя. И что с того?
— Я хочу всё исправить.
— Исправить? — в голосе Алины прозвучала злость. — Как ты собираешься исправить восемь лет? Восемь лет, Макс! Её первые слова, первые шаги, первый утренник в садике, первая пятёрка!
Маша вдруг заплакала — тихо, уткнувшись зайцу в морду. Алина тут же обняла её, прижала к себе.
— Тише, солнышко. Всё хорошо.
— Я не хочу, чтобы вы ругались, — всхлипывала девочка. — Не надо...
Макс почувствовал, как что-то ломается внутри. Он видел свою дочь — испуганную, плачущую, — и понимал, что это он виноват. Во всём виноват.
— Прости, — прошептал он. — Прости меня, Машенька. И ты прости, Алина. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Знаю, что всё испортил. Но я хочу попробовать. Хочу быть отцом. Хочу быть мужем. Хочу... хочу вернуть то, что потерял.
— Нельзя вернуть потерянное время, — тихо сказала Алина.
— Но можно попытаться создать новое.
Она смотрела на него долго, изучающе. Потом посмотрела на Машу, которая утёрла слёзы и теперь переводила взгляд с мамы на папу.
— Одна попытка, — произнесла Алина. — Только одна, Макс. Если ты снова исчезнешь, если снова бросишь нас — всё. Навсегда. Понял?
Он кивнул так яростно, что чуть не уронил розы.
— Понял. Клянусь.
— Бабушка говорила, что клятвы легко давать и трудно держать, — вставила Маша, уже немного успокоившись.
Макс рассмеялся — нервно, со слезами.
— Твоя бабушка — мудрая женщина. Но я постараюсь доказать, что могу держать слово.
Алина отступила, пропуская его в квартиру.
— Входи. Но розы оставь в коридоре. Я не люблю срезанные цветы.
Он знал это. Просто забыл. Или не подумал. Или...
— Я принесу в горшке, — пообещал он.
— Посмотрим.
Первые месяцы были странными. Макс приезжал каждые выходные, привозил подарки (которые Алина заставляла согласовывать заранее — "Не балуй её, она не должна думать, что на папу можно давить жалостью"), водил Машу в парк, в кино, в музеи.
Девочка оттаивала медленно. Она называла его "Макс", а не "папа", держалась на расстоянии, не доверяла полностью. Но время делало своё дело.
— Макс, а ты умеешь кататься на велосипеде? — спросила она как-то.
— Конечно.
— А научишь меня?
Он научил. Бегал за ней по парку, держал седло, отпускал, ловил, когда она падала. Они оба были грязными, счастливыми и измотанными.
— Папа, я смогла! — крикнула Маша, когда впервые проехала целый круг без поддержки.
Папа. Она назвала его папой.
Макс стоял посреди дорожки и ревел, как младенец.
— Эй, ты чего? — Маша подъехала к нему, удивлённая. — Больно ушибся?
— Нет, — он вытирал слёзы и улыбался. — Просто... счастлив.
Алина наблюдала за ними издалека. Валентина Петровна сидела рядом на лавочке.
— Он старается, — заметила старушка.
— Я вижу.
— Ты простила его?
Алина помолчала.
— Нет. Но пытаюсь.
— А любишь?
— Не знаю, мама. Правда не знаю. Тот Макс, которого я любила, исчез восемь лет назад. Этот — другой человек.
— Может, и лучше, — философски заметила Валентина Петровна. — Тот был мальчишкой. Этот — мужчина.
Прошло ещё полгода. Макс перестал быть гостем. Он помогал с уроками (и заодно заново учил математику за третий класс), готовил завтраки, чинил протекающий кран, собирал шкаф из IKEA и матерился так, что Алина выгоняла его на балкон.
Однажды вечером, когда Маша уже спала, они сидели на кухне за чаем.
— Алина.
— Да?
— Я хочу вернуться. Совсем. Насовсем.
Она подняла голову.
— Что ты имеешь в виду?
— Я хочу, чтобы мы снова были семьёй. Ты, я, Маша. Как раньше. Только... лучше.
— Макс...
— Нет, выслушай. Я знаю, что не заслуживаю второго шанса. Знаю, что причинил тебе боль. Но я изменился. Правда. Я не тот идиот, который бросил жену в роддоме. Я...
— Ты тот же человек, — тихо перебила Алина. — Просто теперь ты знаешь, на что способен в худшем случае. И это страшнее всего, Макс. Я не боюсь, что ты снова бросишь меня. Я боюсь, что ты снова бросишь её. Машу. Потому что она запомнит. Она запомнит, как у неё был папа, а потом его не стало. И это сломает её. Понимаешь?
Макс взял её руки в свои.
— Я не брошу её. Никогда. Клянусь всем, что у меня есть.
— У тебя ничего нет, кроме нас, — усмехнулась Алина сквозь слёзы.
— Вот именно, — он притянул её к себе. — Вы — всё, что у меня есть. И я не позволю себе потерять вас снова.
Она заплакала — наконец-то, впервые за восемь лет. Выплакала всё: обиду, боль, усталость, страх. А он держал её, гладил по волосам и повторял:
— Прости меня. Прости. Я так сожалею...
— Я прощаю, — прошептала Алина. — Прощаю тебя, идиот.
Они поженились снова через год. Не в ЗАГСе — просто для себя. Маша была свидетельницей, Валентина Петровна — устроительницей праздника, дождь барабанил по окнам, и всё было так же, как девять лет назад.
Только теперь они знали цену счастью. И берегли его крепче.
— Папа, — сказала Маша, забираясь к нему на колени. — А ты больше не уедешь?
— Никогда, — пообещал Макс, целуя её в макушку. — Я дома. Навсегда.
Алина смотрела на них и улыбалась. Не той лучезарной улыбкой восемнадцатилетней девушки, которая верила в вечную любовь. А мудрой, прожжённой улыбкой женщины, которая знает, что любовь — это не волшебство, а работа.
Каждый день.
Каждый час.