Катя вела свою маленькую городскую малолитражку по разбитой просёлочной дороге, и каждая кочка отдавалась глухим стоном в подвеске и раздражением в её душе. Городская жизнь приучила её к гладкому асфальту, к скорости, к тому, что любая точка на карте — лишь вопрос времени в электронном путеводителе. Здесь же время, казалось, остановилось. Оно завязло в густой придорожной пыли, запуталось в ветвях старых, плакучих ив и утонуло в тёмной, неподвижной воде местного пруда.
Деревня встретила её скрипом ржавых ворот и любопытными взглядами из-за цветастых занавесок. Для местных она была чужой — внучка бабы Лизы, которая приезжала сюда только летом в далёком детстве, а теперь вернулась, чтобы избавиться от последнего, что связывало её с этим местом. Дом.
Дом стоял на окраине, покосившийся, вросший в землю, окружённый одичавшим садом. Запах внутри был густым и сложным: смесь сушёных трав, пыли, старого дерева и чего-то неуловимо сладковатого, как запах ушедшей жизни. Катя решительно распахнула окна, впуская внутрь свежий воздух и солнечный свет, словно пытаясь изгнать призраков прошлого.
Первые два дня она разбирала вещи в комнатах. Выносила стопки пожелтевших газет, перебирала банки с давно испортившимися соленьями, складывала в мешки одежду, пахнущую средствами от моли. Работа была механической и помогала не думать. Не вспоминать, как бабушка учила её печь пироги на этой кухне, как рассказывала сказки, сидя в старом кресле у окна. Катя была практичным человеком. У неё была ипотека в городе, амбициозное дело на работе и жизнь, расписанная по минутам. Продажа дома была лишь очередной задачей в её списке дел.
На третий день очередь дошла до чердака. Лестница протестующе скрипела под её весом. Наверху царил полумрак, прорезанный тонкими лучами света, которые пробивались сквозь щели в крыше. Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло вековой пылью и мышами. Всюду громоздились горы хлама: старая прялка, дырявые валенки, какие-то ящики, перевязанные бечёвкой.
Именно там, в самом дальнем и тёмном углу, она его и увидела.
Сундук.
Он не был похож на остальной деревенский скарб. Большой, из тёмного, почти чёрного дерева, он казался чужеродным элементом в этом царстве забвения. Вся его поверхность была покрыта сложной, искусной резьбой. Это были не простые узоры — цветы или птицы. Кате показалось, что она видит сплетённые в причудливом танце человеческие фигуры, искажённые лица, ветви деревьев, похожие на костлявые руки. Резьба была такой глубокой и сложной, что казалось, будто она живая, будто узоры медленно движутся в полумраке. Сундук был заперт на массивный кованый замок, покрытый ржавчиной, но всё ещё крепкий.
Любопытство пересилило брезгливость. Катя попробовала сдвинуть его с места, но он был невероятно тяжёлым, словно прирос к полу. Она провела рукой по резной крышке. Дерево было холодным, неприятно холодным, даже в тёплом воздухе чердака. Что бабушка могла прятать в таком месте? Драгоценности? Старинные документы?
Спустившись вниз, она решила передохнуть и вышла на крыльцо с чашкой остывшего кофе. Именно в этот момент мимо её калитки проходила старуха в тёмном платке, опираясь на палку. Это была баба Нюра, местная знахарка и целительница. Её побаивались и уважали. Она лечила травами, заговаривала болезни и, как шептались в деревне, видела то, что скрыто от обычных глаз.
— Здравствуй, внучка Лизаветы, — проскрипела она, остановившись. Её маленькие, выцветшие глазки смотрели на Катю остро и проницательно.
— Здравствуйте, баба Нюра, — вежливо ответила Катя.
— Дом продаёшь, значит? — старуха кивнула на распахнутые окна. — Дело твоё. Только не всё, что в доме этом, продать можно. И не всё трогать следует.
Катя напряглась.
— Вы о чём?
— На чердак лазила, вижу. Пыль на тебе вековая. Нашла что небось?
Что-то в её тоне заставило Катю сказать правду.
— Нашла. Сундук старый, резной.
Глаза бабы Нюры расширились от ужаса. Она перекрестилась мелким, суетливым движением. Лицо её, испещрённое морщинами, побледнело.
— Где он?! — почти выкрикнула она, шагнув к калитке.
— Там, на чердаке. Я его и сдвинуть не смогла.
Баба Нюра зашла во двор, тяжело дыша. Она не стала подниматься по лестнице, лишь заглянула в тёмный проём люка на чердак, словно боялась даже смотреть в ту сторону.
— Лихо ты нашла, девочка, — прошептала она, отшатнувшись. — Твоя бабка его запечатала. Заговорила, чтобы никто не открыл. Это не сундук, это клетка. Тюрьма для того, что старше этой деревни.
— Что за глупости? — усмехнулась Катя, хотя по спине пробежал холодок. — Какие клетки? Это просто старая вещь.
— Не трогай его! — голос старухи стал твёрдым и властным. — Слышишь меня? Окатить его керосином и сжечь. Прямо там, на чердаке. Пусть сгорит вместе с домом, если понадобится! Не открывай его! Ни в коем случае! Выпустишь — не соберёшь. Горе накличешь не только на себя, но и на всю деревню.
Она развернулась и, не сказав больше ни слова, быстро заковыляла прочь, испуганно оглядываясь на дом.
Катя осталась стоять на крыльце, озадаченная и немного раздражённая. "Сжечь дом... бред какой-то. Средневековье". Она была инженером, человеком логики и фактов. Вера в проклятия и злых духов казалась ей пережитком прошлого, уделом дремучих старух. Но страх в глазах бабы Нюры был неподдельным.
Весь вечер она думала о сундуке. Предупреждение старухи лишь разожгло её любопытство до предела. Что может быть настолько ужасным, чтобы вызывать такой первобытный страх? К ночи решение созрело. Она должна его открыть. Хотя бы для того, чтобы доказать себе, что всё это — просто суеверия.
Ночью Катя взяла фонарик, монтировку и снова поднялась на чердак. В темноте это место казалось ещё более зловещим. Тени от балок вытягивались, принимая причудливые формы. Тишина давила на уши.
Она посветила на сундук. Резьба в искусственном свете выглядела ещё более причудливой. Ей показалось, что одно из искажённых лиц на крышке подмигнуло ей. Катя тряхнула головой, отгоняя наваждение.
Старый замок не поддавался. Ржавчина въелась в механизм. Катя вставила конец монтировки в дужку и нажала всем весом. Раздался оглушительный скрежет металла, эхом прокатившийся по всему дому. Замок сорвался и с лязгом упал на пол. Несколько секунд Катя стояла, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Тишина.
Сделав глубокий вдох, она ухватилась за край тяжёлой крышки и потянула на себя. Крышка поддалась с протяжным, скорбным скрипом, будто стоном.
Внутри не было ни золота, ни скелетов. На дне, на подкладке из истлевшего бархата, лежало всего несколько предметов: маленькая, грубо вырезанная из дерева куколка без лица, пучок сухой полыни, перевязанный чёрной ниткой, и небольшой женский дневник в кожаном переплёте.
Катя почувствовала разочарование. И это всё? Из-за этого старуха была готова сжечь дом? Она взяла в руки дневник. Кожа была холодной и странно гладкой. Открыв его, она увидела выцветшие чернила, изящный женский почерк. Записи были сделаны почти сто лет назад. Это был дневник её прапрабабки, Марии.
Первые страницы были полны надежд и девичьих мечтаний. Свадьба, любовь, ожидание первенца. Но постепенно тон записей менялся. Появились тревожные нотки. "Степан стал холоден. Возвращается поздно, смотрит зверем. Говорит, дела на мельнице не ладятся". "Сглазили нас, не иначе. Молоко скисает, курица сдохла, ребёночек хворает".
А потом появилась запись о сундуке. "Принёс его Степан. Сказал, у купца одного выменял за три мешка муки. Сундук дивной красоты, резной, заморский. А мне от него мороз по коже. Будто смотрит он на меня сотней глаз".
Дальше — хуже. "Ночами слышу шёпот из угла, где сундук стоит. Зовёт по имени. Степан не слышит, смеётся, говорит, умом тронулась от забот. А сегодня ночью я видела тень. Она выскользнула из сундука и метнулась к колыбели сына...".
Последняя запись была сделана дрожащей рукой: "Он забрал его. Моего Алёшеньку. Утром проснулись — колыбель пуста. Степан с мужиками всю округу обыскал. Нету. А я знаю. Это он. Сундук. Он питается нашим счастьем. Забирает самое дорогое. Степан нашёл меня с топором у сундука. Отобрал. Запер меня в погребе. Он не верит. Он думает, я сына своего... О, Господи, что же делать? Оно шепчет мне, что скоро придёт и за мной...".
На этом записи обрывались.
Катя захлопнула дневник. Руки её дрожали. Это было ужасно, но... это была лишь трагическая история сумасшедшей женщины. Послеродовая депрессия, горе от потери ребёнка — всё можно было объяснить с точки зрения психологии.
Она закрыла крышку сундука и спустилась вниз, решив, что утром просто вытащит его на улицу и сожжёт. Не потому, что поверила в проклятие, а просто чтобы избавиться от этой мрачной реликвии.
Той ночью ей приснился первый кошмар. Она стояла посреди пустого, тёмного поля. Под ногами хрустели сухие стебли. Со всех сторон к ней тянулись чёрные, костлявые ветви, похожие на те, что были вырезаны на сундуке. А из темноты доносился шёпот, тихий, вкрадчивый, зовущий её по имени. Она проснулась в холодном поту, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Утром она обнаружила, что все цветы в вазе на кухонном столе, которые она поставила вчера, завяли. Полностью. Бутоны почернели и сморщились, будто их обожгли огнём. "Сквозняк", — сказала она себе, но голос звучал неуверенно.
Катя решила не задерживаться. Мысль о продаже дома отошла на второй план. Ей хотелось как можно скорее уехать из этой деревни, вернуться в свой понятный, логичный мир. Она заперла дом, бросила ключи агенту по недвижимости, с которым договорилась по телефону, и, не оглядываясь, рванула в город. Про сундук она решила "забыть". Он остался там, на чердаке, с открытым замком.
Первую неделю в городе всё было как обычно. Работа, встречи с друзьями, звонки своему другу Антону. Катя почти убедила себя, что всё произошедшее в деревне — лишь плод её разыгравшегося воображения, спровоцированный мрачной атмосферой старого дома и байками сумасшедшей старухи.
А потом началось.
Сначала — мелочи. Она постоянно чувствовала на себе чей-то взгляд в пустой квартире. Предметы оказывались не на своих местах: книга, которую она оставила на столе, лежала на подоконнике; ключи пропадали из сумки и находились в холодильнике. Катя списывала это на усталость и рассеянность.
Затем её стали преследовать тени. Боковым зрением она замечала тёмное движение в углу комнаты, быстрый силуэт в отражении окна метро. Но стоило ей повернуться — ничего не было. Шёпот из кошмара теперь иногда слышался и наяву — тихий, неразборчивый, на грани слуха, будто сквозняк играл в вентиляции.
Её начали мучить кошмары, один страшнее другого. Ей снились пустые детские колыбели, высохшие сады, лица, искажённые отчаянием. Она просыпалась среди ночи с криком, не в силах объяснить Антону, что её так напугало.
На работе начались проблемы. Крупное дело, которое она вела несколько месяцев, внезапно развалилось. Подвёл ключевой подрядчик, инвесторы отозвали финансирование. Начальник, который всегда её ценил, посмотрел на неё с холодным раздражением: "Катя, я не знаю, что с тобой происходит, но ты теряешь хватку".
Отношения с Антоном трещали по швам. Он был программистом, человеком ещё более прагматичным, чем она. Её рассказы о тенях и шёпоте он воспринимал как признаки серьёзного напряжения.
— Кать, тебе нужно отдохнуть. Может, к психологу сходишь? У тебя явное переутомление после поездки и всех этих дел с наследством.
— Это не переутомление! — срывалась она. — Ты мне не веришь!
— А во что я должен верить? В то, что за тобой охотится проклятый сундук? Это же звучит как сценарий для дешёвого ужастика!
Она чувствовала, как вокруг неё сгущается пустота. Друзья стали звонить реже, устав от её подавленного состояния. Удача отвернулась от неё во всём. Она простудилась и болезнь переросла в тяжёлый бронхит. Сломалась машина. Затопили соседи сверху. Это была череда мелких и крупных бедствий, планомерно разрушающих её жизнь. Она худела, под глазами залегли тёмные круги. В зеркале она видела измученную, затравленную женщину, а иногда... иногда ей казалось, что за её плечом стоит тёмная фигура.
Самым страшным было ощущение холода. Не телесного, а внутреннего, леденящего душу. Оно накатывало внезапно, даже в тёплой комнате. Холод отчаяния, безысходности, одиночества. Она поняла: это существо, которое она выпустила, не убивает быстро. Оно питается. Питается её радостью, её удачей, её энергией, её отношениями, её жизнью. Оно медленно высасывало из неё всё светлое, оставляя лишь пустую, холодную оболочку.
Последней каплей стал случай с котом Антона. Пушистый, жизнерадостный мейн-кун, который всегда ластился к ней, однажды зашипел, выгнул спину и забился под диван, когда она вошла в комнату. Он просидел там несколько часов, рыча и отказываясь выходить, пока она была в квартире.
В тот вечер Антон поставил ультиматум: либо она обращается за профессиональной помощью, либо им нужно пожить отдельно.
Сидя одна в своей квартире, Катя смотрела в тёмное окно. В отражении за её спиной на мгновение мелькнула высокая тень без лица. Она не вскрикнула. Она просто поняла. Бежать больше некуда. Единственный, кто может ей помочь — это сумасшедшая старуха из забытой Богом деревни.
Путь обратно в деревню был совсем другим. Не было раздражения, только липкий, холодный страх. Теперь она замечала не убогость, а зловещую тишину этих мест. Казалось, сами деревья смотрят на неё с осуждением.
Дом бабы Нюры она нашла сразу — маленькая, опрятная избушка на другом конце деревни, окружённая грядками с травами, источающими пряный аромат. Старуха сидела на завалинке, будто ждала её.
— Явилась, — сказала она без удивления, глядя на осунувшееся лицо Кати. — Вижу, хлебнула ты горя. А я ведь говорила.
Катя молча опустилась на землю у её ног. Сил не было даже стоять.
— Помогите, — прошептала она. — Оно... оно меня убивает.
— Оно не убивает, — поправила баба Нюра, вставая. — Оно жрёт. Пойдём в дом.
Внутри пахло сушёными травами и воском. По стенам висели пучки чертополоха и зверобоя. Старуха налила ей в кружку дымящийся, горький отвар.
— Пей. Силы вернёт немного. А теперь рассказывай.
Катя рассказала всё. Про вскрытый сундук, про дневник, про тени в городе, про рухнувшую жизнь. Баба Нюра слушала молча, лишь изредка кивая.
— Морок ты выпустила, девочка. Древнюю нечисть. Её не сундук породил, сундук лишь сосуд для неё, тюрьма. Когда-то давно твой прапрадед Степан, в отчаянии от неурожая и бедности, заключил с ним сделку. Морок дал ему удачу в делах, богатство. А взамен забрал то, что Степан любил больше всего — сына. Когда Мария, твоя прапрабабка, поняла это, было поздно. Но она нашла способ. Не уничтожить — на это сил человеческих не хватит — а запереть его снова. Твоя бабка, Лизавета, знала эту историю. Она всю жизнь следила, чтобы печать была крепка. А ты, глупая, всё испортила.
— Что мне делать? — в голосе Кати звучало отчаяние.
— Нужно вернуть его обратно. Заманить в сундук и запечатать снова. Навсегда. А потом уничтожить сам сосуд. Но Морок уже набрался сил, он за твою душу держится. Просто так не отпустит. Будет пугать, будет разум туманить.
— Я на всё готова.
Баба Нюра посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Готова, говоришь? Ну что ж. Обряд нужно проводить в том самом доме. В полночь. Сегодня как раз луна полная, сила её нам поможет. Тебе понадобится вся твоя воля. Он будет показывать тебе твои самые большие страхи. Он будет предлагать тебе всё, чего ты хочешь. Твоя задача — не поддаться. Помни одно: всё, что ты увидишь и услышишь — ложь. Обман.
К ночи они пришли к старому дому. Он выглядел ещё более зловеще, чем раньше. Казалось, сама темнота сгустилась вокруг него. Баба Нюра несла с собой узелок.
— На чердак, — скомандовала она. — Туда, где его логово.
На чердаке сундук стоял с приоткрытой крышкой, источая осязаемый холод. Казалось, сама темнота в комнате струится из его нутра. Баба Нюра развязала узелок. Внутри были церковная свеча, зеркальце, клубок красных ниток и мешочек с солью.
— Встань спиной к сундуку. Зеркало держи перед собой так, чтобы видеть в нём сундук, но не смотри на него напрямую. Смотри только в отражение. Я буду читать заговор, а ты... ты держись. Когда я скажу, бросай зеркало в сундук и захлопывай крышку.
Катя взяла в дрожащие руки холодное зеркальце. Баба Нюра рассыпала вокруг них круг из соли и зажгла свечу. Пламя затрепетало, выхватывая из темноты её суровое, сосредоточенное лицо. Она забормотала слова на древнем, непонятном языке.
Как только она начала, воздух на чердаке стал ледяным. Свеча погасла. Темнота стала абсолютной, живой, давящей. И началось.
Сначала Катя услышала голос Антона. "Катя, это я! Я приехал за тобой! Помоги мне, эта старуха меня не пускает!" Он кричал, звал на помощь. Сердце Кати сжалось. Она чуть было не обернулась.
— Ложь! — раздался сквозь темноту твёрдый голос бабы Нюры. — Это Морок! Смотри в зеркало!
Катя заставила себя посмотреть в отражение. В зеркале сундук пульсировал чёрным светом.
Затем перед её мысленным взором возник кабинет её начальника. Он улыбался ей. "Катерина, это было недоразумение! Дело восстановлено, инвесторы вернулись! Мы предлагаем вам возглавить весь отдел! Только идите сюда, подпишите бумаги!"
Соблазн был велик. Вернуть свою карьеру, свою гордость...
— Морок! — снова крикнула баба Нюра.
Шёпот в её голове стал громче, настойчивее. Он обещал ей богатство, успех, любовь. Он показывал ей картины счастливой жизни, всё, чего она когда-либо хотела. А потом тактика изменилась.
Из темноты выступила фигура её матери. "Доченька, почему ты нас бросила? Мы так по тебе скучаем". Она увидела себя маленькой девочкой, плачущей в одиночестве. Увидела все свои детские обиды, все страхи. Морок бил по самым больным точкам, выворачивая её душу наизнанку. Слёзы текли по её щекам. Она хотела всё бросить, сдаться, просто чтобы это прекратилось.
В отражении зеркала из сундука стала медленно подниматься тёмная, бесформенная тень. Она росла, заполняя собой всё пространство.
— Сейчас! — закричала баба Нюра, переходя почти на визг. — Вспомни самое счастливое, что было в твоей жизни! Самое светлое! Держи этот образ! Он боится света!
Катя закрыла глаза. Что было самым светлым? Она вспомнила лето в этой самой деревне. Ей лет семь. Бабушка Лиза ведёт её за руку по цветущему лугу. Солнце греет, пахнет мёдом и травами, и бабушка смеётся. Чувство абсолютного счастья, любви и безопасности. Она вцепилась в это воспоминание, как утопающий в соломинку.
Она почувствовала, как тень в зеркале заколебалась, будто отшатнувшись.
— БРОСАЙ! — взревела старуха.
Катя развернулась, швырнула зеркальце прямо в пульсирующую черноту сундука и со всей силы захлопнула тяжёлую крышку. Раздался оглушительный, нечеловеческий вой, от которого, казалось, затряслись стены дома. Катя навалилась на крышку всем телом, пока баба Нюра быстро обматывала сундук красной нитью, продолжая бормотать заговор.
Вой оборвался. Наступила мёртвая тишина.
И внезапно стало тепло.
Катя сползла на пол, обессиленная. Баба Нюра снова зажгла свечу. Пламя горело ровно и ярко.
— Всё, — выдохнула она, вытирая пот со лба. — Он внутри. Теперь нужно закончить.
Они вдвоём, напрягая все силы, стащили тяжёлый сундук во двор. Баба Нюра уже приготовила дрова, облила их керосином. Они водрузили сундук на погребальный костёр.
— Прощайся с прошлым, — сказала старуха и чиркнула спичкой.
Пламя взметнулось к ночному небу. Дерево затрещало. В какой-то момент Кате показалось, что из огня доносится искаженный вой и что в языках пламени мелькают искажённые лица. Сундук горел долго. Когда огонь погас, на месте костра осталась лишь горстка пепла и оплавившиеся металлические детали.
Катя пробыла в деревне ещё неделю. Она помогала бабе Нюре по хозяйству, пила её травяные отвары и много молчала, глядя на спокойную речную воду. Холод внутри неё ушёл. Осталась звенящая пустота, которая медленно начала заполняться тишиной и покоем.
Она позвонила Антону. Объяснять ничего не стала. Просто сказала, что ей нужно время, чтобы прийти в себя. Он не понял, но согласился подождать.
Перед отъездом она стояла на крыльце бабушкиного дома. Теперь он не казался ей зловещим. Просто старый дом, хранящий память о нескольких поколениях её семьи. Она вдруг поняла, что не может его продать. Не сейчас.
— Что делать будешь? — спросила баба Нюра, вышедшая её проводить.
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Но я точно знаю, что есть вещи, которые нельзя объяснить формулами. Мир гораздо сложнее, чем я думала.
Она вернулась в город другим человеком. Она больше не гналась за успехом с прежним остервенением. Она научилась ценить тихие моменты. Она помирилась с Антоном, и, к её удивлению, он больше не пытался отправить её к психологу. Что-то в её взгляде изменилось, и он это почувствовал.
Иногда по ночам ей всё ещё снился чердак и резной сундук. Но это были уже не кошмары. Просто воспоминания. Напоминание о том, что есть двери, которые никогда не следует открывать, и что самое страшное зло — то, что питается человеческим счастьем.
