— Ты что, совсем обнаглела? — Мария Петровна побелела. — Я тридцать лет в этих стенах прожила!
— И что? Времена изменились, бабуль. Теперь я тут хозяйка.
— Над моим тру..пом только! — старушка схватилась за сердце. — Лёшка, скажи своей жене!
Алексей отвернулся к окну, сжав кулаки.
Мария Петровна помнила, как привезла сюда месячного Лёшку из роддома. Муж тогда порог переступать боялся — руки тряслись от волнения. В этой кухне она учила сына ходить, держась за табуретки. На том самом линолеуме, что Алёна теперь собралась менять на ламинат.
— Мам, ну пойми, — Алексей наконец повернулся. — Нам с Алёной тесно. Ребёнок растёт.
— Тесно им! — Мария Петровна всплеснула руками. — Мы с отцом твоим в коммуналке начинали! Двенадцать метров на троих!
Алёна демонстративно достала телефон:
— Риелтор сказал, однушку в Бирюлёво можем снять за двадцать пять. Переезжайте — и дело с концом.
— В Бирюлёво? — голос старушки дрогнул. — От поликлиники моей час ехать! А магазины? А подруги?
Три месяца назад всё было иначе. Алёна сладко ворковала, обещая заботиться о свекрови. Мария Петровна тогда переписала квартиру на сына — «чтобы потом с наследством не мучились». Нотариус предупреждал: подумайте ещё. Но разве можно было представить, что родной сын...
— Лёш, помнишь, как ты в восьмом классе ногу сломал? — Мария Петровна села на табурет. — Я с работы уволилась, чтобы за тобой ухаживать. Директор потом обратно не взял.
— Мам, хватит давить на жалость!
— А когда у тебя бизнес прогорел? Кто последние деньги отдал на погашение кредита? Пенсию свою год по крохам собирала!
Алёна закатила глаза:
— Вечно вы, старики, прошлым попрекаете. Мы вам не обязаны до гроба терпеть!
Мария Петровна встала. В её глазах больше не было слёз — только холодная решимость:
— Значит, так. Даю вам неделю на раздумья. Не передумаете — идём в суд.
— В суд? — Алёна расхохоталась. — С чем? Дарственная оформлена по закону!
— А расписка есть? Про пожизненное проживание?
— Какая расписка? — Алексей побледнел.
Мария Петровна достала из кармана фартука сложенный листок:
— Вот эта. Твоя подпись, Лёша. И твоя, Алёночка. У нотариуса заверенная. Месяц назад подписали, когда деньги на ремонт просили.
— Ты... ты нас обманула? — Алёна выхватила бумагу.
— Я вас проверила. И вы проверку провалили.
Старушка накинула кофту:
— Живите пока. Только учтите — соседка Валентина Ивановна всё записала на диктофон. Как вы тут на меня кричали. В суде пригодится.
На пороге обернулась:
— И ещё, Лёша. Батя твой был прав. Говорил — вырастет сын неблагодарным. Я не верила. Зря.
Дверь хлопнула. Алексей сполз по стене на пол. Алёна швырнула расписку на стол:
— Твоя мамаша нас развела как лохов!
— Заткнись! Просто заткнись!
Через час Мария Петровна сидела у подруги на кухне:
— Знаешь, Вера, я ведь никакой расписки не было. Просто счёт за коммуналку показала. Они даже не посмотрели, что подписывают.
— А диктофон?
— Какой диктофон? Валька вчера в больницу легла.
Мария Петровна отпила чаю:
— Пусть неделю помаются. Может, совесть проснётся. А нет — у меня внучка в Канаде живёт. Давно зовёт. Квартиру продам, к ней уеду. А эти пусть с ипотекой разбираются.
— Жёстко ты, Маша.
— Жизнь научила. Если родной сын предать готов — чего от чужих ждать?
В телефоне пришло сообщение от Алексея: "Мам, прости. Давай поговорим".
Мария Петровна удалила сообщение не читая. Некоторые слова произносятся только раз. Как и прощение — даётся только тем, кто его заслужил.