Матвей Петрович проснулся от того, что в груди привычно заворочался тяжелый, колючий ком. Тоска. Она приходила каждое утро, ровно в пять, вместе с первыми лучами солнца, которые уже не радовали, а лишь высвечивали пустые углы просторного пятистенка.
Раньше, при Тонечке, дом дышал. Пахло сдобой, сушеными травами, которые жена пучками развешивала под потолком, и немного – его, Матвея, «Беломором», который он, таясь, курил в форточку, за что неизменно получал полотенцем по хребтине. А теперь дом пах старостью и пылью. Два года, как Тони не стало. Два года, как Матвей Петрович превратился в тень самого себя.
Он кряхтя спустил ноги с высокой железной кровати, нашарил валенки. Хоть и май на дворе, а ноги мерзли – кровь стала жидкая, стариковская.
— Полкан! — позвал он тихо. — Живой, бродяга?
Из-под лавки вылез старый, седой, как лунь, пес. Посмотрел мутными глазами, вильнул обрубком хвоста. Две развалины в одном доме.
Матвей Петрович вышел на крыльцо. Деревня Малые Ключи просыпалась. Где-то звякнуло ведро, прокричал заполошный петух. А взгляд старика привычно скользнул к высокому, глухому забору из профнастила, что отгораживал соседний участок.
Там жила Людмила. Или, как звали ее в деревне – Любка-Каторжанка.
Ох и не любили ее местные. Бабы у колодца шептались, крестились вслед. Говорили, что сидела она за убийство мужа. Что характер у нее – бешеный, не бабский. Что ночью у нее в доме свет горит до утра, и тени страшные ходят. А еще собак она держала – двух огромных, черных волкодавов, которые не лаяли, а только рычали утробно, аж земля дрожала.
Сама Любка была высокая, жилистая, с лицом, будто из камня высеченным. Ходила в камуфляжных штанах и берцах, волосы стягивала в тугой узел на затылке. С соседями не здоровалась, помощи не просила, и сама никому не помогала. Матвей Петрович ее побаивался. Один раз мяч соседских мальчишек к ней в огород улетел, так она вышла, молча проткнула его ножом и обратно перекинула. Ведьма, чисто ведьма.
***
День не задался с обеда. У ворот засигналила машина. Матвей Петрович выглянул – сердце екнуло. Невестка приехала, Зиночка. Жена покойного сына Лешки.
Лешка-то сгорел от водки пять лет назад. Хороший был парень, рукастый, но слабый характером. Зина его под себя подмяла, пилила, пилила, пока он утешение в бутылке не нашел. После похорон Зина нос воротила от свекра, а тут – зачастила. Третий раз за месяц.
— Здравствуй, папа! — Зина выплыла из машины, вся в духах, напомаженная, в туфлях на каблуках. В руках пакеты шуршат. — Гостинцев тебе привезла. Колбаски копченой, пряников, как ты любишь.
Зашла в избу, носом повела брезгливо.
— Ой, папа, ну и запах у тебя. Затхлость. И собакой воняет. Нельзя так жить, антисанитария сплошная!
Матвей Петрович суетился, ставил чайник. Рад был, дурак старый. Все же родная душа, какая-никакая. Внуков Бог не дал, так хоть невестка не забывает.
— Садись, Зинуля, чайку попьем. С мятой, свежая уже взошла.
Зина присела на край табурета, чашку брезгливо салфеткой протерла.
— Папа, разговор есть серьезный. Нельзя тебе одному тут. Пропадешь. Вон, давление скачет, сердце шалит. А тут глушь, «Скорая» пока доедет – остыть успеешь.
Матвей Петрович напрягся. Знакомая песня.
— Нормально я, дочка. Справляюсь. Полкан вон со мной.
— Да что твой Полкан! — отмахнулась Зина. — Сдыхает уже псина. Слушай, что я придумала. Нашла я вариант шикарный. Квартирка в городе, однушка, на первом этаже. Теплая, уютная, магазины рядом, поликлиника под боком. Я к тебе через день бегать буду, супчики носить.
Старик опустил голову.
— А дом? Дом-то куда?
— А дом продадим! — радостно воскликнула Зина, и в глазах ее блеснул хищный огонек. — Тут покупатель есть, давно присматривается. Деньги хорошие дает. Как раз на квартиру хватит, и еще на ремонт останется, и мне немного – долги закрыть, а то коллекторы житья не дают.
— Зина... Да как же продать? Тут Тоня моя... Тут каждый гвоздь мной вбит. Я ж тут родился, тут и помереть хочу.
Зина лицо перекосила, маска доброты слетела мигом.
— Помереть ты хочешь, эгоист старый! А обо мне ты подумал? Я одна тяну лямку! Лешка твой, алкаш, ничего не оставил! Мне жить надо, мне замуж, может, хочется, а я в долгах как в шелках! Подписывай давай, не трепи нервы!
Она вытащила из сумки папку с бумагами.
— Завтра нотариус приедет, все оформим. А пока – доверенность подпиши, что согласен сделку готовить.
— Не буду, — тихо сказал Матвей Петрович.
— Что?! — Зина вскочила, стул опрокинула. — Ах ты, пень гнилой! Я к тебе по-хорошему, а ты... Да я тебя в психушку сдам! Признают тебя маразматиком, все равно все мое будет! Подписывай, кому сказала!
Она наступала на него, красная, злая, страшная. Матвей Петрович схватился за сердце, воздух ртом ловит, а сказать ничего не может. В глазах потемнело.
Зина испугалась, видно, что старик кончится раньше времени, фыркнула:
— Ладно. До завтра время есть. Подумай. Утром приеду с покупателем. И не дай бог заартачишься – сгною в доме престарелых, в палате для лежачих, будешь под себя ходить, и никто стакан воды не подаст!
Хлопнула дверью, уехала.
Матвей Петрович сидел на крыльце до темноты. Полкан положил тяжелую голову ему на колени и тихо скулил, чувствуя хозяйскую беду. Куда идти? К кому бежать? Участковый – молодой парень, ему не до стариковских разборок. Соседи? Да кто за него вступится против городской фифы?
Ночь прошла в бреду. Ему снилась Тоня, звала к себе, а он не мог идти – ноги вязли в черной смоле.
Утром, едва рассвело, он вышел в огород. Подошел к забору, за которым жила «Каторжанка». Ему просто хотелось увидеть живого человека, пусть и злого.
Людмила была там. Рубила дрова. Махала топором с такой силой и яростью, что щепки летели веером. Увидела соседа, остановилась. Вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.
— Чего уставился, дед? — грубо спросила она. Голос у нее был низкий, прокуренный.
Матвей Петрович вдруг, неожиданно для самого себя, заплакал. Беззвучно, просто слезы покатились по щетине.
Людмила нахмурилась. Подошла ближе к сетке.
— Ты чего мокроту развел? Обидел кто?
— Выгоняют меня, дочка, — прошептал старик. — Невестка... Продает дом. В богадельню грозит сдать. А мне бы только помереть в своих стенах...
Людмила молча смотрела на него своими колючими серыми глазами.
— Документы видел?
— Какие документы?
— Ну, которые подсовывает.
— Доверенность, говорит... И на квартиру какую-то бумаги.
— Во сколько приедет?
— Утром грозилась. С покупателем.
Людмила воткнула топор в колоду.
— Иди в дом, дед. Умойся. Рубаху чистую надень. И жди. Я зайду.
— Да зачем тебе, Люда... Не связывайся. Она злая, городская...
— Иди, говорю! — рыкнула она так, что Полкан в будку забился. — Злая она... Злых она не видела.
***
Зина приехала в десять. Не одна. С ней был мужичок – вертлявый, с бегающими глазками, в дешевом костюмчике, и еще один – шкаф в кожаной куртке, видно, для устрашения.
— Ну что, папаша? — Зина даже не поздоровалась. Зашла в избу как хозяйка. — Надумал? Вот Аркадий Иванович, покупатель. Человек занятой, время – деньги.
— Здрасьте, дедуля, — осклабился вертлявый. — Домишко у вас, конечно, дрова, но земля хорошая. Подпишем сейчас, и я вам денежку на руки – задаток. А остальное – потом.
Он выложил на стол бумаги.
— Вот здесь галочка, и здесь.
Матвей Петрович дрожащей рукой взял ручку. Руки не слушались. Шкаф в куртке подошел сзади, навис, давя тяжелым запахом пота и табака.
— Давай, батя, не тяни резину.
Вдруг дверь распахнулась. Не открылась – именно распахнулась, ударившись о стену.
На пороге стояла Людмила. В своих камуфляжных штанах, черной футболке, обтягивающей мощные плечи. А рядом с ней, без поводка, стоял зверь. Огромный черный волкодав, холка которого доставала женщине до бедра. Пес молчал, но смотрел на "гостей" так, что у "шкафа" дернулся кадык.
— Вечер в хату, или как там у вас принято? — спокойно спросила Людмила, проходя в комнату.
Зина визгнула:
— Ты кто такая?! Уберите собаку! Я полицию вызову!
— Вызывай, — кивнула Людмила. — Вместе посмеемся. А пока – дай-ка бумаги гляну.
Она подошла к столу. Вертлявый Аркадий попытался закрыть документы рукой:
— Э, мадам, это частная сделка! Вы вообще кто?
Волкодав сделал один шаг вперед и глухо, из самой преисподней, зарычал. Аркадий руку одернул, как ошпаренный.
Людмила взяла листы. Читала быстро, цепко, бегая глазами по строчкам.
— Интересно девки пляшут, — усмехнулась она через минуту. — Договор дарения земельного участка и жилого строения. Безвозмездно. А где про квартиру, Зиночка? Где обязательства по покупке жилья взамен?
— Это... это устная договоренность! — заверещала Зина. — Не твое собачье дело!
— Мое, — Людмила подняла на нее тяжелый взгляд. — Статья 159 Уголовного Кодекса РФ. Мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору. В особо крупном размере. Лишение свободы на срок до десяти лет. А учитывая, что потерпевший – лицо в беспомощном состоянии...
Она повернулась к "шкафу".
— А ты, Сережа, я смотрю, на УДО вышел? Давно ли? Участковый в курсе, что ты стариков прессуешь?
Амбал побелел.
— Вы... вы откуда меня знаете?
— Я, милый мой, много кого знаю. Я пятнадцать лет следователем по особо важным делам отпахала. И таких гнид, как вы, на завтрак ела.
В комнате повисла тишина. Зина хватала ртом воздух, как рыба на льду.
— Значит так, — голос Людмилы стал жестким, как удар хлыста. — Бумаги эти я забираю. Сейчас едем в прокуратуру. Пишем заявление о попытке мошенничества и принуждении к сделке.
— Не надо! — взвизгнул Аркадий. — Я вообще не при делах! Меня попросили просто посидеть! Я пошел!
Он рванул к двери, чуть не сбив с ног амбала. Тот тоже не стал ждать приглашения, бочком-бочком – и на улицу.
Осталась одна Зина. Стояла, белая, с перекошенным от злобы и страха лицом.
— Ты... Ты все испортила! Ведьма! — прошипела она. — Чтоб ты сдохла! И ты, старый хрыч! Живите в своем говне! Ноги моей тут больше не будет!
— Вот и славно, — спокойно сказала Людмила. — А появишься еще раз – Гром (она потрепала пса по холке) тебя до самой трассы провожать будет. По частям.
Зина выскочила из дома, через минуту взвизгнули шины.
Матвей Петрович сидел, ни жив ни мертв. Смотрел на страшную соседку, на жуткую собаку, и не верил.
— Люда... Ты правда... следователь?
Людмила тяжело вздохнула, присела на стул, который недавно занимал Аркадий. Вид у нее сразу стал усталый, плечи опустились.
— Была, Матвей Петрович. Была. Майор юстиции Людмила Волкова.
— А... почему говорят... что ты мужа убила?
Она горько усмехнулась, достала пачку сигарет.
— Не мужа. Брата его. Наркоман был, конченый. Пришел ко мне денег требовать, с ножом на дочь кинулся. Я выстрелила. Табельным. Превышение самообороны. Дали три года колонии-поселения, погоны сорвали, жизнь под откос. Муж ушел, дочь забрал, знать меня не хотят. Вот и живу здесь, как волчица. Людям верить разучилась.
Она закурила, пуская дым в потолок.
— Но несправедливость, Матвей Петрович, я чую за версту. Профессиональная деформация. Не могу смотреть, как слабых ломают. Саму ломали, знаю, каково это.
Матвей Петрович встал, на дрожащих ногах подошел к серванту. Достал заветную, припрятанную "на поминки" бутылочку настойки. Достал два граненых стаканчика.
— Выпьешь, Людмила? За спасение души моей грешной?
Она посмотрела на него, и в глазах ее, впервые за все время, растаял лед.
— Наливай, сосед. Только собаке колбасы дай. Заслужил.
***
Лето в том году выдалось жаркое, звонкое. Но деревня Малые Ключи гудела уже не от сплетен про убийцу, а от удивления.
Видели, как "Любка-Каторжанка" забор между своим и дедовым участком разобрала. Сделала калитку аккуратную. Видели, как Матвей Петрович, приосанившийся, побритый, сидел на крыльце с ее страшными псами, и те лизали ему руки, как щенки.
Людмила, хоть и осталась строгой, но оттаяла. Помогла деду крышу перекрыть – сама наверх лазила, молотком стучала, мужикам местным на зависть. А по вечерам они пили чай с вареньем на веранде.
— Слышишь, Матвей Петрович, — говорила она, глядя на закат. — Я тут подумала. У тебя сад пропадает. Яблонь тьма. Давай пастилу делать? У меня рецепт есть, бабушкин. В городе на рынке с руками оторвут.
— Давай, Люда, давай, — улыбался старик, подливая ей чаю. — Лишь бы вместе.
Зина больше не появлялась. Говорили, что Аркадия того посадили за махинации с материнским капиталом, и она там тоже краем прошла, теперь под подпиской сидит, тише воды, ниже травы.
А в доме Матвея Петровича снова запахло жизнью. Не сдобой, правда, а крепким табаком, собачьей шерстью и яблочным вареньем. Но это был запах надежды.
Однажды местная сплетница баба Нюра, проходя мимо, увидела, как Людмила колет дрова, а Матвей Петрович аккуратно складывает их в поленницу.
— Ишь ты, — прошамкала Нюра. — Приручил-таки ведьму. Или она его?
— Свои они теперь, — ответил ей проходящий мимо пастух. — Волчья стая. А своих волки не бросают.
И это была чистая правда.
---
Автор: Алекс Измайлов