Зима в том году наступила рано и властно, словно решила за один раз истребить всю память об осени. Городок, уютный и сонный в иные времена, теперь стоял, закованный в ледяную броню, а его улицы заметались белыми, несущимися в никуда метелями. Воздух был холоден и звонок, как хрусталь, и каждый выдох становился коротким облачком, уплывающим в серую, низкую высь.
Анна Викторовна Лебедева вышла из дому под вечер, когда фонари на Береговом переулке только что зажглись, отбрасывая на сугробы желтые, тревожные пятна. В руках она сжимала пачку самодельных объявлений, выведенных твердым, каллиграфическим почерком. Одинокая душа возьмет на попечение собаку. Или кошку. И телефон. Она приклеила один листок к фонарному столбу у старого каменного моста, стоявшего над замерзшим протоком. Бумага мгновенно обрела ледяную хрупкость. Женщина постояла с минуту, глядя, как ветер шевелит уголки листа, потом повернулась и медленно зашагала прочь, ее стройная, чуть сутулая фигура постепенно растворялась в кружащейся белой мути.
Она уже почти скрылась из виду, когда к столбу, под тусклый свет фонаря, подошло живое воплощение городского несчастья. Тощая, огромная, когда-то, видимо, светлая, а теперь грязно-серая собака неопределенной породы. Она шла, поджимая от холода лапу, и все тело ее била мелкая дрожь. Глаза, умные и глубокие, слезились на ветру. С нечеловеческим усилием она встала на задние лапы, упершись передними в холодный металл столба, и будто бы прочла строки. Это меня. Это меня ищут. Ведь я и есть тот, кому нужен дом, а она — та, кому нужен я. Мы должны найти друг друга. Осторожно, почти благоговейно, она сорвала бумагу зубами и, собрав последние силы, пустилась по едва заметным, исчезающим следам, что вели вглубь спящего города.
Холодный зимний день перешел в ледяную зимнюю ночь. Снег, колкий и жесткий, болью обжигал подушечки лап. Редкая шерсть промокла насквозь и покрылась ледяной коркой, отяжелев панцирем. Она падала, поднималась, снова падала. Город был безжалостен и пуст. Где-то за освещенными окнами текла другая жизнь, теплая и недосягаемая. Но впереди, в самом сердце этой стужи, был зов. И она шла, повинуясь ему, как послушная стрелка компаса.
А в это время Анна Викторовна, не в силах уснуть, стояла у окна в своей гостиной. Комната была наполнена тихим существованием вещей — старый рояль, книжные шкафы, вышитые салфетки. Но тишина здесь была особая, гулкая, как в опустевшем храме. Она смотрела на старый мост, черневший в ночи, и чувствовала странное, щемящее беспокойство, словно кто-то невидимый стучался в ее душу. То ли предчувствие счастья, то ли весть о новой беде — она не знала. Не в силах более терпеть эту тревогу, она накинула на плечи домашний халатик, надела легкие туфли и вышла в сени, а оттуда — на крыльцо, не чувствуя пронизывающего холода.
Она стояла за высоким железным забором, вглядываясь в метельную тьму, и сердце ее бешено колотилось. И вдруг, совсем рядом, у самого основания забора, небольшой сугроб шевельнулся. Из-под снега медленно, с невероятным усилием появилось окоченевшее, полумертвое существо. Оно было так бедно и жалко, что походило скорее на призрак. Но в потускневших глазах его горел огонь, а в зубах была крепко зажата скомканная, мокрая бумажка. Анна Викторовна, не помня себя, распахнула калитку и упала на колени в снег. Она обняла заледеневшую шерсть, прижала к себе огромную голову и почувствовала слабое, едва заметное биение сердца. Осторожно, чтобы не причинить боли, она на руках внесла его в дом.
Яндекс выдал номер круглосуточной лечебницы Зоофавор. Голос ее срывался, когда она объясняла ситуацию дежурному врачу. Через полчаса, показавшиеся вечностью, на пороге стоял импозантный мужчина в очках, с серьезным, усталым лицом и большими, добрыми руками. Это был Арсений Павлович Громов.
К счастью, жизнь собаки была спасена. Арсений Павлович сделал уколы, назначил лечение, расписал диету. А так как вызовов больше не предвиделось, а за окном бушевала метель, он согласился на чашку чая. Они сидели на кухне, где пахло ванилью и свежей выпечкой, а спасенный пес, уже названный Анной "Верным", спал клубком на старом ковре.
Разговор потек неспешно. Арсений Павлович рассказывал о своей работе, о том, как девушкам неинтересно слушать про спасенных животных, им подавай драгоценности и рестораны, а не блеск в глазах благодарного существа.
Анна слушала, и в ее глазах, обычно таких печальных, загорался живой огонек. Она смотрела на его руки — сильные, ловкие, способные и к твердому скальпелю, и к нежной ласке.
А у вас много подопечных в клинике?— спросила она, доливая ему чаю.
Да,сезон. Праздники, аварии, отравления. Садистов, к сожалению, тоже хватает. Через час надо ехать, делать перевязки, ставить системы. Я сегодня дежурю.
Можно,я с вами? Я помогу. Я умею ухаживать.
Он посмотрел на нее с удивлением, но не отказал. В ту ночь Анна Викторовна ассистировала ему, как заправская сестра, ее тонкие пальцы оказались на удивление твердыми и уверенными. Она держала на руках запуганного кота, утешала скулящего щенка, и Арсений Павлович видел, как преображается ее лицо, с которого словно слетела многолетняя пелена отчужденности.
Прошел год. В маленьком, но уютном доме Анны Викторовны теперь жила большая и дружная семья. Прекрасный, ухоженный пес по кличке "Верный" был ее полноправным членом и хранителем очага. А еще в доме всегда пахло печеньем и счастьем, потому что Арсений Павлович Громов теперь приходил сюда не как врач, а как муж и хозяин. Иногда они вдвоем выходили на крыльцо, и Анна смотрела на старый мост, уже не казавшийся ей символом разлуки, а напоминавший крепкий, надежный путь, перекинутый через все прошлые несчастья в ее новую, обретенную так поздно и так вовремя жизнь.