Осень стояла тихая и прозрачная, точно слеза. В старом доме Стрекаловых, пахнущем воском и печным дымом, повисло невысказанное слово, тяжелое, как свинец.
— Не буду я с ней жить, отец! Не принуждай! Вы с матушкой уговорили меня на этот брак, а теперь какая мне в ней отрада, когда я настоящую свою любовь обрел?! — Артем метался по горнице, его лицо, обычно холодное и замкнутое, пылало нездоровым румянцем. Он забыл, что та, о ком он говорил в третьем лице, укладывала их сына в соседней комнате.
— Артем, не горячись! Уговорили, говоришь? — Геннадий Петрович, сидевший в вольтеровском кресле, поморщился, будто от зубной боли, но отступать не собирался. — Мало ли какой ветер тебе в голову ударил? Любовь… Знал бы ты, охламон, что это такое! Семья у тебя есть! Дитя! Наследник рода Стрекаловых! Это не шутка!
А Артем Геннадьевич, щучий сын, что задумал? Бросить все? Развестись? Этого не будет!
—Батя, ты, разумеется, станешь настаивать, чтобы я Арину не покидал. Чтобы жил с нею ради сына. Но я не в силах! Понимаешь ты это или нет?! Я к ней ничего не чувствую!
— А когда дитя зачинали, любил?! — не сдержался наконец Геннадий Петрович, и гнев его, холодный и тягучий, как деготь, вырвался наружу. — Когда в дом наш ее с матерью привел? Когда под венцом стоял?!
—Не начинай! Затея с венчанием — ваша с матерью была. Не моя! Вам требовалось, чтобы все было, как у людей. И даже не спросили, на каких это людей вы равняться изволили. Всегда своим умом жили, а тут — на тебе! Решили моде соответствовать!
— Ох, Артем! Не будь ты мне сыном, я бы…
—Что, отец? Поучил бы по-свойски? Давай! Я не против!
—Нет в тебе ни капли уважения к старшим, — с горькой покорностью выдохнул Геннадий Петрович. — Мать помянул нехорошо. Венчаться она тебя благословила, а ты согласие дал. И в беседах с батюшкой клялся, что милее Арины для тебя никого под солнцем нет. А ныне что?
— Была мила, да отцвела! — отрубил Артем. — И такое бывает!
—И что же ты намерен предпринять? — Геннадий Петрович решил прощупать почву, хотя догадывался о ответе.
—Разведусь. Женюсь на Лике. И буду, наконец, счастлив!
— А Матвей как же? Сын твой?
—Со мной останется!
—Каким это образом?
—Арине идти некуда. Ни роду у нее, ни крова. Позволю я ей своего сына по чужим углам таскать? Никогда! Пусть свою жизнь устраивает, как знает, а ребенку лучше со мной. Я с Ликой уже говорил об этом. Она не против. Сказала, примет, как родного…
Не успел Артем договорить, как дверь из соседней комнаты бесшумно отворилась, и на пороге возникла Арина с сыном на руках. Лицо ее было белее стены, она судорожно прижимала к себе ребенка и беззвучно шептала пересохшими губами: Не отдам… На большее сил не хватило, ибо весь разговор мужа со свекром она слышала.
— Нет, Ариша! Нет! — кинулся к ней Геннадий Петрович, заслоняя ее от сына собственной спиной. — Не терзай душу! Не бывать этому! Ступай, укладывай Матвея. Мы здесь сами разберемся!
Арина,не приученная перечить, послушно кивнула. Поправила на руке захныкавшего сына и подняла на мужа глаза. Бездонная синева их, ставшая вмиг грозовой, на мгновение напомнила Артему о той самой девчонке, за которой он бегал когда-то по пыльным школьным коридорам, мечтая поймать ее редкую, стыдливую улыбку.
Но воспоминание дернуло лишь за ниточку сердца. Словно завеса, отделяя его от Арины и сына, встал перед глазами образ Лики — чернобровой, хохочущей, дразнящей и манящей в какой-то ослепительный, пестрый мир.
Арина никогда так не смеялась. Не было в ней того огненного вихря, той задорной искры, что он углядел в своей коллеге Лике. Они были непохожи, как небо и земля. От одной веяло жарким пламенем страсти, другая же… Другая была как льдинка — хрустальная, чистая, но холодная, не умевшая и не желавшая угождать.
Они учились в одной школе. Он — старшеклассник, она — девочка из параллели. Сначала он и внимания на нее не обращал. Зачем, когда в его классе был целый цветник разбитных и смешливых девчонок? Но вот раз-другой мелькнула в коридоре синеглазая мечта, и Артем пропал. Вроде бы и не было в Арине ничего особенного. Ростом невеличка, скромная. А поди ж ты — зацепила. То ли смехом, похожим на звон хрустального колокольчика, то ли той застенчивостью, что была ей присуща. Не умела она принимать знаки внимания, краснела, бледнела, заикалась и старалась поскорее улизнуть от кавалера, предлагающего проводить. Никого к себе близко не подпускала.
Для Артема такое поведение было в диковинку. Девчонки в его классе были бойкие, могли заткнуть за пояс любого. Может, от контраста и обратил он внимание на Арину, решив завоевать ее доверие. Задача казалась ему интересной, но без неизвестных. Красивее и успешнее парня в школе не было. Выпускной бал, золотая медаль в руках… И он, стоя на сцене, невольно искал глазами в толпе ее, Арину. Вдруг пришла?
Она пришла.Стояла в самом углу зала, и он ее не заметил.
Ухаживать за собой Арина позволила не сразу. Артем успел отслужить в армии, поступить в Политехнический институт, а по ночам ему все снились ее синие глаза.
А она,меж тем, повзрослела. Окончила школу, подала документы в тот же институт, и однажды, столкнувшись с ним нос к носу в длинном коридоре, впервые не отвела взгляда, здороваясь.
Так и началась их недолгая и какая-то несчастливая история. Ему хотелось страстей и кипения жизни, а у Арины не было сил дарить ему это. Жизнь, которой он так требовал, по капле уходила из единственного родного ей человека — матери, таявшей день ото дня от жестокой стенокардии. Та мечтала лишь об одном — успеть выдать дочь замуж.
Ее мечта сбылась. Свадьбу справили впопыхах, но Арине было не до пышности. А Артему — и подавно.
Арина еще успела обрадовать мать вестью о беременности,а потом горько рыдала, обняв мужа, на похоронах. Больше родни у нее не оставалось.
Родители Артема приняли Арину сразу. Свекровь, Вера Михайловна, души в ней не чаяла. Уважительная, тихая, всегда готовая помочь, невестка покорила ее сердце своей простотой и искренностью.
—Мама, какие у вас пироги славные получаются! А у меня тесто не слушается.
—Ничего, Аришенька, научим!
—Правда? Ой, спасибо! А еще, научите меня, как белье крахмалить? Мама не умела, а вы так искусно это делаете. А я вам наволочки вышью. Хотите? Меня мама учила глади. Какие цветы вы больше любите?
Вера Михайловна отошла в мир иной на тех самых наволочках с вышитыми васильками. Уходила тяжело, с болью, но рядом была та, что уносила ее страдания.
—Не плачь, мамочка! Потерпи, родная! Все пройдет… — шептала Арина, обнимая ее.
И становилось легче. Арина умела договариваться с болью. Дар ли это был, или безграничное желание облегчить участь той, что стала ей второй матерью, но Вере Михайловне и впрямь дышалось свободнее в ее присутствии.
—Ангел ты мой… Ариша… Сколько света ты в наш дом принесла! Внука подарила… Дай Бог, чтобы счастлива ты была!
Пожелание это, увы, не сбылось. Не успела Арина оплакать свекровь, как узнала новость, подкосившую ее, лишившую последних сил. У Артема нашлась другая.
Прижимая к себе хнычущего Матвея, у которого резались зубки, Арина ночами просиживала на краю кровати, ожидая мужа, и глядя в одну точку. В голове стояла пустота, мысли текли вяло и медленно, а на самом краю сознания тикал невидимый счетчик, отмеряя секунды до чего-то неотвратимого. И она шептала:
—Сто восемьдесят семь… Четыреста двадцать три… Пятьсот…
Она всегда любила математику.Произнесенное вслух число на миг возвращало ее в реальность, где все было ясно и понятно. Вот она, вот сын, а есть еще муж… Но тут же она вспоминала, что мужа больше нет, и вновь проваливалась в бездну отчаяния, из которой ее вытаскивали лишь двое — сын и свекор.
Геннадий Петрович видел, что творится в семье. Пытался вразумить сына, но тщетно. У Артема будто пелена на глазах висела. Лика, Лика, Лика… Только она! Об Арине он думать не желал.
А Геннадий Петрович помогал Арине, как мог. Нянчился с внуком, который мгновенно утихал на его мощных, прожилистых руках. Готовил еду, пытаясь откормить осунувшуюся, почти прозрачную невестку. И ждал. Понимал, что ничего изменить не в силах, и это съедало его изнутри. Он бы отдал все, лишь бы эта девочка, которую он принял как дочь, перестала плакать! Но это было не в его власти.
Единственной наградой ему было бледное подобие улыбки на ее лице и тихое: Спасибо, папа… когда она забирала у него Матвея, чтобы покормить или искупать.
И Геннадий Петрович злился.О, как он злился! Он готов был найти ту разлучницу и высказать ей все, что думает, или достать с антресолей старый ремень, которым когда-то учил уму-разуму сына. Но все, что ему оставалось, — это тихо жаловаться жене, глядя на ее портрет, и поддерживать Арину по мере сил.
Последней каплей стало заявление сына о намерении отобрать у Арины ребенка.
— Ну что ж, дорогой мой сынок, — Геннадий Петрович, едва сдерживая ярость, старался говорить тихо, но каждое слово било, как молот. — Собирай-ка свои пожитки и проваливай к своей полюбовнице! А Арину я в обиду не дам! И ребенка у нее отнимать не позволю! Я пока еще в этом доме хозяин! Думал я за матерью последовать, да, видно, рано! Пока Матвея на ноги не поставлю, нельзя мне к моей Верушке… Где мы тебя упустили, сынок? Когда ты перестал быть человеком?!
— Брось, отец, виноватить меня! Сердцу не прикажешь! Арину я когда-то любил! И все для нее сделал! А теперь я хочу быть счастлив с той, кого люблю по-настоящему! Разве это преступление?!
—Преступление, сын! — припечатал Геннадий Петрович, качая головой. — Преступление — бросать первую любовь свою с ненавистью в сердце! Ты себя послушай! Ребенка у матери отнять и чужой бабе вручить?! Где твоя совесть? Где она запропастилась?! Не позволю! Надо будет — дом на Арину с внуком перепишу! И тогда у нее будет своя крепость! Ишь, удумал! Над сиротой измываться! Вон! Чтоб глаза мои тебя не видели, пока не образумишься! Вон!
Геннадий Петрович сам не заметил, как перешел на крик, и лишь когда Артем, махнув рукой, вылетел за дверь, хлопнув ею так, что задребезжали стекла, а рядом очутилась Арина, которая обняла его, прижимаясь щекой к его плечу, он опомнился.
— Прости… Прости, дочка… Кажется, я весь лес под корень пустил… Одни щепки… А хотел помирить…
—Не тревожьтесь так, папа! Ради Бога! Не дай Господь, с сердцем припадок! — засуетилась Арина, вытирая платком слезы на его суровом, внезапно постаревшем лице. — Все пройдет! Вы же сами мне говаривали! Я помню!
— Эх, ты… — Геннадий Петрович всхлипнул, по-детски неумело вытирая лицо ладонью. — Добрая душа… У самой душа кровью обливается, а она меня утешает! Ох, Ариша, как же мы жить-то теперь будем?
— А хорошо будем жить! — вдруг с неожиданной твердостью сказала Арина. — Лучше всех! Думаете, я забуду, что вы для меня сейчас совершили? Я ведь вам чужая…
—А ну, замолчи! — рассердился уже Геннадий Петрович всерьез. — Какие тут могут быть разговоры?! Какая ты мне чужая?! Дочь! А Матвей — внук! И точка! А кто против — пусть идет своей дорогой и нам жить не мешает! Ты, дочка, накапай мне валерьянки, ладно? Сердце что-то пошаливает… Я прилягу…
Арина бросилась в кухню, но, передумав, побежала к телефону, чтобы вызвать скорую, потом принесла стакан воды и укрыла свекра тяжелым стеганым одеялом.
В больнице Геннадий Петрович пролежал неделю, а потом сбежал.
—Чего я там буду бока отлеживать, пока вы тут одни?! — расцеловал он Арину в обе щеки и подбросил на руках внука.
Матвей радостно загукал, узнав деда, и продемонстрировал ему два новеньких, едва проклюнувшихся зуба. Эти белые предвестники жизни оказали на Геннадия Петровича целебнее всяких микстур. Он успокоился.
— Ну как ты, Аришенька?
—Терпимо, пап. Все пройдет. Правда?
—А то! Все у нас наладится, девонька! Вот увидишь!
Замуж Арину Геннадий Петрович выдал девять лет спустя, честь по чести, как родную дочь. Отвел под руку к подножью аналоя, вручил ее руку доброму, спокойному человеку, смотревшему на нее с обожанием, и утер скупую мужскую слезу:
—Будь счастлива, Ариша!
А после свадьбы позвонил Артему, с которым Арина его все же помирила, и сказал в трубку сиплым от волнения голосом:
—Лопух ты, Артемка! Такое сокровище упустил!
—Батя, ты думаешь, я сам не знаю? Но теперь-то уж поздно…
Артем к тому времени успел снова стать отцом, развестись с Ликой, жениться в третий раз и наконец-то понять, что та самая синеглазая девчонка была его единственной настоящей удачей. Но время, как вода, утекло безвозвратно. И возвращая Арине подросшего Матвея после очередных выходных, он, с трудом глотая ком в горле, пожелал ей счастья и, не сдержавшись, выдохнул:
—Вернуть бы все…
—Эх, Артем… — грустно улыбнулась в ответ Арина. — Поздно спохватился. А ведь я ждала. Долго ждала. Думала, очнешься. Вернешься ко мне и к сыну. Но ты избрал иную дорогу. Что ж теперь?
— Знал бы, где упасть, Арь…
А Геннадий Петрович с радостью принял приглашение Арины жить в ее новом доме.И до последнего своего дня поднимал по утрам глаза на лик Спасителя, что висел в красном углу, мысленно благодаря жену за то, что послала им в утешение эту девушку, ставшую ему дочерью.
Матвей стал старшим братом для двух сестричек-близняшек, появившихся на свет через год после того, как у него появился отчим, ставший ему вторым отцом.
Всего у Арины родилось пятеро детей.И всем им она смогла подарить то, чем до краев была полна ее душа, — любовь. И ее, когда-то названную нелюбимой, в день пятидесятилетия окружили дети и внуки, наперебой поздравляя и желая счастья. Она рассмеялась так, что синева ее глаз стала прозрачной и светлой, словно небо после дождя, и спросила:
— Какое же мне еще счастье нужно? Вон его сколько! Не перечесть! Вы — мое счастье!