Карнарвон, аристократ, привыкший к просторам английских лугов, с трудом протискивался сквозь узкие проходы. Золото сияло, но тишина была самым тяжким грузом. Это была не тишина мертвецов, а тишина герметичной камеры, где воздух, неподвижный на протяжении 3200 лет, был сильно застоявшимся.
Это было не просто помещение, это был запечатанный ковчег. Когда Картер и Карнарвон, проталкиваясь через узкий, задыхающийся проход, наконец, оказались внутри погребальной камеры, они вошли в мир, где время остановилось, но не замерло. Свет от их керосиновых ламп боролся с первобытным мраком, отбрасывая безумные, скачущие тени на стены, покрытые золотом.
Их глаза тут же ослепило визуальное буйство саркофаги, колесницы, статуи. Но именно физические ощущения кричали о недобром.
Воздух. Он был тяжелым, как мокрый войлок. Каждое движение нарушало микроклимат, поднимая в воздух тончайшую, ядовитую пыль из измельчённой древесины, разложившихся цветов и мумифицированной органики. Дышать им было сродни питью густого бульона, он забивал горло, оставляя после себя ощущение песка и горения.
Карнарвон, высокий и плотный, постоянно потел. Он ненавидел эту удушающую тесноту.
"Я чувствую, Картер," — пробормотал он, протирая вспотевший лоб, — "будто эта комната дышит, и её дыхание ржавое".
Его голос отскакивал от гранитных стен звук, который казался неправильным и недопустимым в этом храме мёртвых.
Внутри гробницы не было сквозняков, вентиляции, а главное не было жизни в привычном смысле. Её не посещал никто за долгое время. Это отсутствие движения заставило влагу конденсироваться на стенах, питая нечто отвратительное.
Картер, работая с кистью и блокнотом, прищурился. На некоторых участках, где золото потускнело, он заметил тонкий, еле различимый налёт, не пыль, а бархатистое, белёсое образование, которое казалось полупрозрачной кожей на камне. Это была плесень агрессивная, анаэробная, расцветающая в этой мёртвой изоляции.
Её споры не просто висели в воздухе, они будто прилипали к одежде, к коже, к влажным участкам тела. Они были микроскопическими призраками, которые въедались в каждую щель пространства. Запах гнили усилился, теперь это был не сладкий, а жгучий, землистый аромат, который, казалось, исходил не из предметов, а из самого камня.
Лорд Карнарвон, тем временем, сидел, делая пометки и чувствуя постоянное головокружение. Он начал замечать странные вещи:
Зуд: Непрекращающийся, локализованный зуд на левой щеке, где его ранее укусил москит. Теперь зуд был глубинным, подкожное раздражение.
Ощущение грязи: Он мылся в лагере дважды в день, но чувствовал, что грязь гробницы въелась в его поры и не смывается.
Странный привкус: Во рту постоянно стоял металлический, горький привкус, который невозможно было перебить ни чаем, ни сигаретой.
Его тело, не привыкшее к атаке тысячелетних патогенов, реагировало на токсический коктейль быстрее, чем закалённый египетским климатом Картер. Каждая вдыхаемая частица была невидимым ударом.
Работа в этих душных условиях быстро истощала. Картер, одержимый необходимостью задокументировать каждый сантиметр, часто оставался дольше. И каждый раз, когда он выходил наружу, ему требовалось полчаса, чтобы очистить лёгкие от тяжести гробницы.
Карнарвон же становился всё более раздражительным и суеверным. Он начал говорить о кошмарах, о том, что он замурован внутри, что печать закрылась навсегда, и что он тонет в золоте. Его психологическое состояние было прямым отражением токсической среды. Концентрированные микотоксины и бактерии могут влиять на нервную систему, вызывая паранойю, слабость и спутанность сознания.
Он сидел на перевёрнутом ящике, глядя на две статуи Ка (статуи-хранители) перед погребальной камерой. В тусклом свете они казались живыми, наблюдающими.
"Они не охраняют золото, Картер," — прошептал он, судорожно сжимая руки. — "Они охраняют то, что внутри... и то, что мы выносим."- при его словах, в глазах виднелся безумство и страх.
Его страх был заразен, но его физическое недомогание было куда реальнее.
Когда они покинули гробницу в тот вечер, Карнарвон споткнулся о порог. Внезапно, колени подкосились не от усталости, а от внезапной, жгучей слабости. Он едва стоял.
Его лёгкие уже были наполнены тысячелетним ядом, а укус москита, который он получил за несколько часов ндо этого, превратилась в открытую рану на теле, уже захваченном изнутри невидимой, агрессивной субстанцией, которую они неосмотрительно выпустили, назвав её запахом истории. Заражение началось.