Я пришел домой с работы и почти бежал к кухне. В кармане лежала распечатка — подтверждение брони из ресторана. Завтра мне сорок. Я сам все организовал: столик у окна, меню с теми блюдами, что любит Катя, даже торт заказал. Хотел, чтобы хоть раз мы посидели вместе, без телевизора, без этого вечного молчания.
Ирина стояла у плиты, листала телефон. Катя сидела за столом в наушниках, смотрела в окно. Свет из-под абажура падал тускло, на скатерти темнели старые пятна от чая.
— Все готово на завтра, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Стол заказан на семь вечера.
Ирина не подняла головы.
— Мы в ресторан не идем. Я уже все отменила.
Я замер. В ушах зашумело.
— Что?
— Слышал. Отменила. — Она провела пальцем по экрану, даже не взглянув на меня. — Денег нет, Андрей. Всем тяжело сейчас. Не до праздников.
Я посмотрел на Катю. Дочь будто не слышала разговора, только сильнее вжалась в наушники.
— Катюш, ты же хотела курицу с ананасами, помнишь? — голос мой дрожал.
Она пожала плечами, не повернув головы. Встала и ушла в свою комнату.
Часы на стене тикали так громко, будто били молотком по вискам. Ладони вспотели. Я сжал край стола, чувствуя, как шершавая скатерть прилипает к коже.
— Я год копил на это, Ира. Я думал… мы вместе, хотя бы раз…
— Думал. — В ее голосе послышалась усмешка. — Андрей, тебе завтра сорок, а не четырнадцать. Что ты из обычного дня праздник устраиваешь? Не ребёнок уже.
Я открыл рот, но слова застряли в горле. Ирина продолжала смотреть в телефон. Щелкала пальцем по экрану, и каждый щелчок отдавался у меня в черепе.
— Мама тоже говорит, что такие траты — глупость, — добавила она. — Время сейчас не то. Ты пойми.
Значит, уже с тёщей обсудили. Даже не спросили меня.
Я вышел в коридор. Ноги подгибались. Села в груди тупая тяжесть, словно кто-то положил туда камень.
Катя стояла у зеркала, поправляла волосы. Я попробовал еще раз:
— Может, просто поужинаем вместе? Я куплю что-нибудь вкусное, посидим дома…
Дочь посмотрела на меня сквозь отражение.
— Пап, ну не надо, — сказала она тихо и скользнула в комнату, закрыв дверь.
Я лишний. Я здесь лишний.
Вечером я вышел на балкон. Мелкий дождь моросил, ветер приносил запах мокрого асфальта. В соседних окнах горел свет, доносились приглушенные голоса. Люди жили, разговаривали, смеялись.
А я стоял один, сжимая в руке носовой платок.
Когда последний раз меня слышали? Когда хотя бы взглянули, как на человека, а не как на функцию — муж, отец, добытчик?
Вспомнились прошлые годы. Катя маленькая тянула меня за рукав: «Папа, посмотри!» Я оборачивался, а Ирина уже уводила ее: «Не мешай папе, он устал». Потом Катя перестала тянуть. Потом перестала звать. Потом выросла и теперь смотрит сквозь меня, будто я — пустое место.
А я молчал. Все эти годы молчал. Потому что так правильно. Потому что мужчина должен терпеть, не ныть, не устраивать сцен. Быть удобным.
Но я же есть. Разве нет?
Я достал телефон, набрал Диме. Пальцы дрожали.
«Дим, наверное, покажется странным, но… можно к вам сегодня? Просто поговорить».
Через минуту он перезвонил.
— Дружище, ты чего? Что случилось?
— Завтра мне сорок. Семья отказалась праздновать.
На том конце повисла тишина.
— Серьезно? — голос Димы стал жестче. — Слушай, а плевать. Жизнь одна, дядя! Собираемся у меня, зовем ребят. Твой праздник — для тебя, а не для тех, кто даже не замечает.
— Не знаю, Дим… Это же как-то…
— Эгоистично? — Дима рассмеялся. — Андрюх, ты всю жизнь молчал. Хватит. Дальше только себя терять будешь. Приезжай, решено.
Я положил трубку и остался стоять на балконе. Дождь усилился. Холодные капли попадали на лицо, но я не уходил.
Что я теряю? Что мне есть терять, кроме привычки быть незаметным?
Утром я попробовал еще раз. Резал хлеб на завтрак, слышал, как Ирина говорит что-то о продуктах на неделю, как Катя звенит ложкой в тарелке с хлопьями.
— Может, хотя бы ужин устроим? — голос мой прозвучал почти умоляюще. — Втроем. Просто посидим.
Ирина фыркнула.
— Втроем — не праздник. Андрей, какая разница? — Она отвернулась к холодильнику. — Я не могу слушать эти твои «хотения» перед зарплатой. На себя злишься — сам виноват.
Катя встала, взяла телефон и вышла из кухни. Даже не попрощалась.
Я остался один. Нож скрежетал по доске, звук въедался в уши. Пальцы онемели.
Неужели совсем никто не заметит, если меня не станет?
Я взял телефон и написал Диме:
«Буду вечером. Спасибо».
Вечером собирался тихо. Надел куртку, завязал шнурки. Ирина стояла у окна, молчала. Катя не вышла из комнаты.
Телефон зазвонил. Теща.
— Андрей, что ты опять затеял? — голос резкий, недовольный. — Ирина мне все рассказала. Что за клоунада?
— Людмила Ивановна, это мой день рождения.
— Ты мужик или нет? Что ты из себя ребенка строишь? Будь главой семьи, а не…
Я перебил ее.
— Людмила Ивановна, не ваше дело. — Голос мой звучал твердо, почти чужим. — Мне есть что праздновать. И я больше не молчу.
Я положил трубку. Сердце колотилось. Руки дрожали, но уже не от страха. От чего-то другого.
Посмотрел на Ирину. Она смотрела в окно, не оборачиваясь.
— Я ухожу, — сказал я.
Она не ответила.
Я вышел. Дверь за мной закрылась тихо. Шаги по лестнице гулко отдавались в тишине подъезда.
Впервые в жизни я выбираю себя.
Бар был шумным, теплым. Дима встретил меня объятиями, хлопнул по плечу так, что дыхание перехватило.
— Вот ты где, дядя! Проходи, давай!
За столом сидели наши общие друзья. Кто-то смеялся, кто-то уже поднимал бокал. Пахло жареным мясом и пивом. Липкие столы, приглушенная музыка, звон посуды.
Я сел. Дима налил мне.
— Ну что, мужики, — я поднял бокал, и голос мой звучал неожиданно громко. — Живем один раз. За меня.
Все рассмеялись. Кто-то крикнул:
— За Андрюху! Наконец-то!
Дима хлопнул меня по спине.
— Дядя, тебя незаметить невозможно!
Я улыбнулся. Впервые за долгие месяцы — по-настоящему.
Но взгляд мой невольно зацепился за соседний столик. Там сидела семья: мужчина, женщина, двое подростков. Они разговаривали, смеялись. Мать что-то говорила сыну, тот кивал. Отец наливал жене воды. Они были вместе.
Внутри кольнуло.
У меня так никогда не будет.
Я отвел взгляд, сделал глоток. Горечь на языке смешалась с чем-то другим. С облегчением.
Зато правда. Зато я здесь, живой. Зато мой вечер.
— Эй, Андрюх, ты чего завис? — Дима толкнул меня локтем. — Все нормально?
— Нормально, — ответил я и снова улыбнулся. — Все нормально.
Мы пили, говорили, смеялись. Я рассказывал истории, которые давно забыл. Кто-то вспомнил, как мы с Димой в студенческие годы ночевали на вокзале, потому что пропустили последнюю электричку. Кто-то — как я впервые попробовал водку и чуть не задохнулся.
Я слушал, смеялся. И где-то внутри чувствовал странную пустоту. Не больную. Просто… честную.
Теперь у меня есть голос. Только не с кем его делить дома.
Поздно ночью я шел по улице. Дождь не прекращался. Лужи хлюпали под ногами. Телефон завибрировал — сообщение от тещи:
«Эгоист. Андрей, всю жизнь мучилась твоя Ирина, а ты о себе думаешь».
Я остановился у подъезда. Посмотрел на свое отражение в мутном стекле домофона. Усталое лицо, мокрые волосы, красные глаза.
Но в них — что-то новое. Что-то, чего не было раньше.
Я больше не статист в своей жизни.
Поднялся по лестнице. Открыл дверь тихо. В квартире темно. Ирина спала. Катя, наверное, тоже.
Я прошел на кухню, сел за стол. Часы тикали.
Завтра будет новый день. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, простят ли меня. Не знаю, захотят ли понять.
А как бы вы поступили?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.