– Вообще, я в Питер регулярно мотаюсь, так–то, – сказал Насыпуллин, когда мы его встретили после долгого перерыва во «Втором дыхании». Я не оговорился. Мы ходили после работы не только в чебуречную «Дружба», но и в ВД, которым, кстати, не брезговала в основном творческая интеллигенция, когда хотела нажраться в дымину. Ну там, Высоцкий, который певец, Ерофеев, не помню какой, Старыгин, который Арамис хаживал, Зялт, который фотограф Варламов и прочие добрые люди. А вот Насыпуллин пропал и надолго, я уже соскучился, если честно.
– Да вот, в Питере я был и решил подзавязать основательно после этого, – говорит он и заказывает соку.
И вот как он объяснил своё внезапное решение.
После долгого перерыва – ну не меньше двух лет, соскучился по полотнам старых мастеров в Зимнем и жемчужной прелести Серова в Русском музее. А до Михайловского замка вообще ноги не доходили. Застревал где–то на Фонтанке, как правило, в третьем или четвертым кабаке с домашним тёмным пивом и живым блюзом.
Я договорился со старой знакомой, жившей в коммуналке на Лиговском проспекте, что остановлюсь у неё на три дня июньских праздников. Она даже встретила меня на вокзале, поскольку ей было недалеко – всего–то с полчаса ходьбы и по её словам, нетрудно. Мы перекусили в какой–то местной, прямо на Лиговке, забегаловке, причём я заказал именно шаверму, а не шаурму, а Наташка, так зовут мою знакомую, отказалась от фастфуда в пользу мороженого.
Дома европейской столицы, их строили для хозяев половины мира. Дверь в парадную была украшена латунной головой льва. Дверь была новая, но сдаётся мне, украшение восстановили. Думаю, питерские парадные специально создавались для транспортировки роялей. Комната с эркером откуда открывается вид на одну из параллельных проспекту улиц. Масштабы комнаты таковы, что там можно танцевать, А кто–то из предыдущих жильцов попытался сделать антресоли с постелью над кроватью. Так вот, человек моего роста мог бы стоять на этих антресолях не нагибаясь. Но восхищали только масштабы. В самой комнате стоял огромный комод пятидесятых годов со светлым, отдирающимся шпоном. Это произведение хмурого северного гения с топором и рубанком трудно было назвать винтажным, а статуса антиквариата ему никогда не видать. Остальная мебель была вообще из блаженной памяти восьмидесятых и не годилась даже на растопку печи, поскольку была пропитана фенолом. Паркет также был в плачевном состоянии, а в общем коридоре его ещё и не мыли наверное месяца три… Но всё это компенсировалось белой ночью за окном и обещанием завтрашней прогулки по моим любимым улицам. Мне было предложен диван у эркера, чему я очень обрадовался. Так и уснул в приятном сером сумраке. Нет, ну это я показываю, как всё прекрасно начиналось.
Ещё в Москве я договорился об участии в экскурсии по местам, описанным в романах Достоевского. По дороге к музею писателя я успел попасть под небольшой дождь и заскочил поесть в «Большую ложку» на блины с кофе. Экскурсия началась с квартиры–музея Достоевского. По тем временам эти маленькие комнаты, которые невозможно было даже выкупить в частную собственность, считались хоромами, которые мог себе позволить человек уровня воздействия на массы сегодняшнего Михалкова или Кобзона, поскольку сравнивать современных писателей с Достоевским невозможно. Как же тогда жили все эти разночинцы и коллежские регистраторы. Впрочем, позже я увидел как – в доме, где жил Раскольников. А пока мы погружались в атмосферу Сенной, где сейчас находились сплошь одни закусочные, а во времена Достоевского это был ещё и квартал «красных фонарей». Странно, я в этой «Клеопатре» каждый божий приезд пил «Василеостровское тёмное», а в этом Макдаке коньяк в стаканчике из под кофе, а в этой закусочной просто шаверму в пите, а такого непотребства даже и подумать не мог. Здесь всегда хочется есть, вот что я знаю о Сенной. А о Гороховой я помнил только, что где–то здесь жил Распутин. А что и правда удобно, до Зимнего примерно минут десять пешком и то, наверняка, на роллс–ройсе катался. Такое сочетание показательно роскошных апартаментов и доходных домов с коморками на одной улице меня всегда удивляло, хотя между ними лет 30 разницы, в Москве хрущевки полувековой давности стоят рядом с современными небоскрёбами и ничего, прокатывает.
Через некоторое время я перестал слушать экскурсовода, расчехлил фотоаппарат и стал снимать виды города и наблюдать исподтишка за экскурсантами. Пергидрольных тёток я сразу же поставил за скобки. Там еще были две группы школьников – пубертатных дебилов, как выяснилось из московских школ, я старался держаться подальше от них – шумно.
Оставшиеся пожилые и влюблённые пары были просто скучны. Впрочем, оставалась одна молодая девушка. Не могу назвать её красавицей, но какой–то шарм у неё точно был. Она была довольно странно одета – как будто она сошла со страниц журнала мод начала девяностых, а то конца восьмидесятых – та же чёрно–белая гамма, чёрные лосины и кардиган в шахматный ромб, «химия» на голове и не выщипанные брови соболем. Я слышал, что сейчас такой откат к моде моей юности снова в моде, но не думал, что настолько. Я решился с ней заговорить, когда мы остались вдвоём в колодце дома Раскольникова. Вся остальная группа поднялась смотреть подъезд с риском для жизни, кстати, поскольку по словам самих экскурсоводов местные жители уже бесятся от наплыва туристов, желающих посмотреть, как жил Раскольников, Мармеладовы, Незвановы и другие герои. Жильцы часто запирают нашего брата в подъездах и в мансардах, а одна старушка, явная реинкарнация процентщицы, однажды даже вызвала ОМОН.
Так вот, девушка оказалась студенткой из Канады, приехавшей по обмену. И её звали Антуанет. Она свободно владела французским языком, поскольку была из Квебека и довольно сносно общалась на русском, практически без акцента, но с лёгкой чудинкой.
– Не говорите быстро, я не понимаю.
К стыду своему, всё что я учил в школе было не просто забыто, а вычеркнуто из памяти, а остатки моего знания английского добили онлайн–переводчики… Когда закончилась экскурсия, прямо у метро на Сенной, я заметил, что она пошла в сторону Невского и догнав её, предложил проводить. Пока шли, выяснилось, что Антуанет была фанаткой России с детства и сама пошла учиться русскому языку. Кроме того, она в оригинале читает Достоевского, в которого просто влюбилась.
Мы проходили мимо «Большой ложки» на углу Садовой и Мучного переулка и я предложил подкрепиться – экскурсия, хоть м проходила в пределах двух кварталов, но набегались мы прилично. После обеда, в ходе которого молодая особа демонстрировала безупречные манеры, в отличие от меня, не удосужившегося даже вымыть руки перед едой (в своё оправдание замечу, что к еде голыми руками не прикасаюсь и хлеба не ем, а общественные рукомойни презираю), Антуанет достала влажные салфетки и предложила мне. Проехали.
И вот мы уже шли вдоль охотных рядов, мимо Суворовского училища и болтали, будто сто лет знакомы. Антуанет восхищенно смотрела на парад курсантов. А я предложил ей пройти к Михайловскому замку, поскольку она его ещё не видела, а я ей уже рассказал романтическую историю о том, что замок был покрашен в цвета перчатки Анны Лопухиной, фаворитки Павла I. Антуанет жаловалась на трудности в получении визы в Россию в последнее время. Я тактично промолчал про нынешнюю политическую ситуацию.
Надо сказать, что где–то с момента обеда в «Большой ложке», когда я как джентльмен расплатился на кассе за обоих, у меня зародилась мысль, мужчинам объяснять не нужно какая и к моменту нашего приближения к Михайловскому замку, она уже точно сформировалась, потому во дворе замка, перед статуей Павла я исподтишка и внимательно разглядывал канадку, окончательно решая для себя вопрос о её привлекательности. Несколько бледновата и нос с горбинкой, но канадок я вообще в жизни не видел, надо хоть поцеловаться попробовать.
Поболтав для приличия ещё немного, я спросил о её планах на сегодняшний вечер. Выяснилось, что она сегодня занята, а вот завтра вполне может составить мне компанию. Здесь мы расстались. Я пошёл в Русский музей. Правда, во второй половине дня беспощадно светило солнце, а бывший дворец с огромными окнами, даже закрытыми жалюзи – не самое лучшее место для крупных полотен. Как не старались тётки–хранители закрыть июньское солнце, оно всё равно пробивалось сквозь занавески и жалюзи.
На радостях от предстоящей встречи я подался в первый попавшийся кабак и выпил там сразу две кружки лосиноостровского тёмного. А потом пошёл ещё в один, а там вживую играли отличнейший блюз и я не мог не остаться и не выпить там кружечку тёмного, не сидеть же с пустыми руками. Потом я заметил, что уже изрядно потемнело и, купив в первом попавшемся продуктовом, не смотря на запрет торговли алкоголем после 23.00, маленькую бутылочку редлейбла(любой питерец знает, как это делается) отправился в сторону набережной Невы, напевая про себя строчку из «Сплина»: «Нева, великая река!» Достал Кэнон, стал искать редкие углы. У Дворцовой набережной лихо притормозил катер, высадил туристов. Мимо проходила парочка туристов с видеокамерой. Хитрый водитель водного транспорта, заметив наши взгляды предложил подвезти. Дороговато, – заметил я. Парочка согласилась со мной.
– Ладно, полцены, но довезу только до Адмиралтейства. Всё равно мне туда возвращаться.
Мы переглянулись и полезли в катер. Плавать я не умею, жилетов здесь не предусмотрено и всё это придавало поездке ещё большую пикантность. Я фотографировал всё что видел, болтаясь по корме, дышал речным воздухом. Судно было с низкой посадкой, поэтому до пенящихся брызг, вырывающихся из–под неё можно было дотянуться. Мы обогнули Петропавловскую крепость по каналу и, пройдя ввиду роскошно иллюминированного Зимнего, под Дворцовым мостом, вышли к набережной у памятника Петру.
Здесь я расстался со своими попутчиками, как выяснилось, москвичами, пообещав им выслать на электронку фотографии, и смешался с толпой, которая ждала развода моста. Общая эйфория от этого зрелища, несущиеся катера с людьми под медленно поднимающимися створками моста так захватили меня, что решил немедленно выпить и даже нашел собутыльника, у которого оказался крымский портвейн…
Очнулся я в баре «Рок–сити», когда мне отказался налить какой–то мажор двухметрового роста, с которым я, судя по–всему закорешился. Я полез в бутылку и был немедленно выгнан охраной чуть не взашей. Метро уже не работало, но было светло, и я знал дорогу домой, а что там плутать, хвала Петру, в центре всё выстроено квадратно–гнездовым способом и потому я решил, что дойду и конечно, просчитался. Заблудился я где–то после Фонтанки, решил, называется срезать, вместо того, чтобы идти по Невскому. Вот где–то здесь я и оказался в компании моей канадки.
Она вышла из бара с двумя девушками и парнем и была примерно в таком же состоянии, что и я, потому что широко улыбнулась мне. Пока мы болтали о впечатлениях о прогулке, её пьяные спутники и спутницы куда–то испарились. Я как настоящий мачо, предложил ей перенести наше завтрашнее свидание на сегодня и показать ей питерские дворы. Год назад мы с одной красавицей с коньяком гуляли белыми ночами по закрытым дворам Восстания, ну и кое–что я запомнил. Я открыл один кодовый замок – от долгого употребления кнопки становятся светлее или ржавее, смотря из чего их делают, и подобрать «ключ» легко.
В этом дворике располагалась убогая детская площадка, трогательно заросшая высокой травой. В ней высилась какая–то древняя деревянная веранда, которая, наверное, ещё помнила игры в казаков–разбойников, в которой мы и присели выпить ещё недопитую мной бутылку вискаря. И как–то внезапно мы поцеловались. И ещё, и продолжительно так.
Ну, думаю, надо переходить к делу и запускаю руку ей под юбку. Ищу, ищу, а там ничего нет. Ну тоесть в прямом смысле. Вот, думаю, нажрался, пальцем не могу попасть, а что дальше будет. И открываю один глаз. И что вы думаете, она так ласково отстранилась от меня и улыбается. Лучше б пощечину закатила, или там козлом назвала, хотя откуда ей знать это слово… Ну я и толкнул её. Не сильно, конечно. Точнее не рассчитал. Да, Пажеского корпуса у меня в роду никто не заканчивал и опыт общения в основном был с дамами легкомысленными, которых некоторая грубость даже возбуждала, почему не знаю, это всего лишь наблюдение моей «китайской комнаты» в голове. Ну, то есть я всегда знал, кого можно ударить, а кого нет, а вот почему – не ведал.
Раздался звон, как будто раскололи бутылку. Я ещё сразу на свой вискарь покосился, ан нет, целая стоит. А вот Антуанетт ударилась головой о деревянную балясину и у неё нос отлетел. И трещина поперёк лба и ни капли крови. И глазами хлопает. И даже что–то по–французски говорит. Кроме «мерде», известное мне из Виктора Гюго, я ничего не понимаю, но звучало это так, словно она в чашку говорила. Я на автомате поднял отлетевший нос и поразился, каким он был холодным. Поднеся его к глазам поближе и сфокусировавшись усилием воли, я вдруг понял, что он фарфоровый. «Сифилис», — промелькнуло у меня в башке. Уже трезвой.
А Антуанетт отобрала у меня нос, сунула в сумочку и быстро ушла, не дав мне возможности опомниться и что–то сказать. А на затылке у неё такая хорошая вмятина – кусок головы с волосами ушёл внутрь. Даже зомби с такой раной не выжил бы.
И вот иду я, значит, по какой–то улице, оборачиваюсь, а в башке моей мелодия курёхенская из «Господина оформителя» набатом звучит и Салтыков–Щедрин с его «Органчиком» вспоминается. Это Питер, детка. Тут механизмы веками копились – часы, заводные куклы, табакерки с музыкой… Только считалось, что они с живыми людьми во дворах–колодцах не целуются. Но если в этом городе и есть приведения или оборотни, то это не бестелесные созданья и не звери лютые, а заводные фарфоровые куклы с превосходным знанием французского.
Всё, думаю, последний парад наступает. Белочка. Вижу – церковь впереди, уже не помню, должно быть Преображенский собор. Так я прям перед ней на колени бухаюсь и начинаю плиты целовать, в грехах каяться. В общем, оттуда и забрали меня в полицию. За нарушение общественного порядка. Вот как вернулся, так сразу к наркологу.