Было мне лет шесть, и мир казался огромным, как небо над головой, а каждая новая травинка на обочине дороги хранила в себе тайну. До этого все наши «загородные» путешествия ограничивались садоводством «Ромашка», что в часе езды на электричке от города. Там были такие же, как у нас, аккуратные домики, выстроенные в ряд, асфальтированные дорожки и запах шашлыка, смешанный с ароматом черемухи. Это было хорошо, привычно, но в этом не было дикости, той самой первозданной деревенской силы, о которой я, конечно, тогда так не думала, но всей душой жаждала.
И вот однажды бабушка, разговаривая по телефону с кем-то долго и оживлённо, положила трубку и объявила, вытирая ладонью о фартук невидимую пыль:
«Поедем к тёте Кате. В самую что ни на есть глушь. Настоящую. Отдохнём от этой городской суеты».
Слово «глушь» прозвучало для меня волшебнее любой сказки. Оно пахло хвоей, свежим молоком и мхом. Сборы были недолгими, но полными предвкушения. Мама, провожая нас на вокзале, сунула мне в руку новый цветной карандаш и альбом для рисования.
«Рисуй всё, что увидишь, Светик, — сказала она, целуя меня в макушку. — Чтобы я тоже всё посмотрела твоими глазами».
Дорога была долгой. Поезд стучал колёсами, убаюкивая, за окном мелькали леса, поля, редкие деревеньки. Потом мы пересели на автобус, старый, продышавшийся насквозь пылью и бензином. Он подпрыгивал на ухабах, а бабушка крепче держала меня за руку. Наконец, автобус уехал, оставив нас на обочине проселочной дороги у одинокого столба с покосившимся указателем «Дальнее». Никаких домов видно не было.
«А теперь, внучка, самая интересная часть пути, — улыбнулась бабушка, и в её глазах я увидела тот самый огонёк, который зажигается только перед настоящим приключением. — Нас ждёт персональный экипаж».
И правда, вскоре из-за поворота, громко урча, показался трактор. Не ярко-красный, как в мультфильмах, а видавший виды, цвета выгоревшей земли. За рулём сидел широкоплечий мужчина в залатанной телогрейке.
«Дядя Миша, наш сосед, — шепнула бабушка. — Без него сюда не добраться».
Мы устроились в небольшом прицепе, на мешках, пахнущих картошкой. Трактор тронулся, и началась тряска, сравнимая, как мне тогда показалось, с ездой на взбешенном верблюде. Дорога была не для машин. Глубокая колея, лужи, в которых отражалось небо, и густая, сочная трава по краям. Я вцепилась в борт прицепа, смеясь от восторга. Воздух был густой, сладкий, пьянящий. Таким я его никогда не нюхала.
Деревня Дальнее состояла из двух десятков домов, раскиданных по косогору, как большие серые грибы. Домик тёти Кати стоял на отшибе, у самого леса. Он был низенький, бревенчатый, с резными наличниками, потемневшими от времени и дождей. Крыльцо было невысоким, но для моих тогдашних ног — целым подиумом. И именно на этом крыльце меня ждал тот, кто станет главным героем и антигероем моего лета.
В первый же день, едва мы распаковали чемоданы и выпили чаю с душистым мёдом и малиновым вареньем, я выскочила во двор. Он был большим, некошеным, утопал в одуванчиках и ромашках. Сразу за плетнём паслось стадо коров. Они были огромными, неторопливыми, и их медленный пережёвывание травы навевало невероятное спокойствие. Потом я увидела кур — пёстрых, суетливых, которые деловито рылись в земле, что-то выискивая своими острыми клювами. А у старого сарая, похрюкивая и блаженно зарываясь мордой в грязь, нежилась розовая в чёрных пятнах свинья с целым выводком полосатых поросят.
Но больше всего меня поразил он. Козёл. Он стоял невдалеке, прислонившись боком к старой яблоньке, и смотрел на меня. Взгляд у него был не просто умный, а какой-то оценивающий, даже насмешливый. Он был крупным, белым, с длинной бородкой и мощными, загнутыми назад рогами. Шерсть его казалась чистотой и мягкостью, но в глазах стоял такой озорной и дерзкий огонь, что я сразу поняла — этот не даст себя гладить.
«Это Буян, — сказала, выходя на крыльцо, тётя Катя, худая, жилистая женщина с морщинистым, как печёное яблоко, лицом. — Характер у него, как у чёрта. Никого не боится. Но душа золотая, если к нему подход найти».
Буян фыркнул, словно слышал это, и отвернулся. Я решила не обращать на него внимания и пошла исследовать владения. Но стоило мне на следующий день выйти на крыльцо с куском свежего хлеба, как Буян, который, казалось, только этого и ждал, появился из-за угла сарая. Он не просто вышел. Он возник, как призрак, и стоял теперь в десяти шагах от меня, склонив свою бородатую голову. Рога его были направлены прямо на меня.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я замерла. Мы смотрели друг на друга. В его жёлтых, с горизонтальными зрачками, глазах я прочла не злобу, а вызов. Чистейший, беспримесный вызов. Это была игра. Игра, правила которой я интуитивно поняла.
Он сделал первый шаг, потом второй, переходя на рысь. Я отбросила хлеб, вцепилась в его рога, почувствовав под ладонями их шершавую, ребристую прохладу. Он упёрся, пытаясь толкнуть меня, а я, откинувшись назад, изо всех сил упиралась в землю. Ноги скользили по траве, пыль вздымалась столбом. Он бодался, я сопротивлялась. И в какой-то момент, напрягая все свои детские силы, я почувствовала, что сдерживаю его. Что я сильнее.
Это было непередаваемое ощущение. Прямая, стремительная эйфория затопила меня. От кончиков пальцев, вцепившихся в рога, по всему телу разливалась дикая, первобытная радость. Я, маленькая городская девочка, оказалась сильнее этого рогатого, бородатого существа! Я смеялась, запрокинув голову, а Буян, отступив, смотрел на меня с новым, уважительным интересом.
С этого дня наши битвы стали ритуалом. Каждое утро, после завтрака, я выходила на крыльцо, и он уже ждал меня. Иногда он поджидал в засаде за колодцем или выскакивал из-за кустов смородины. Бабушка сначала вскрикивала: «Светка, осторожно!», но, видя наш воинственный танец и мой счастливый хохот, лишь качала головой и улыбалась.
«Ну и нравы у вас тут, — говорила она тёте Кате. — У нас в садоводстве кошки да собаки, а тут гладиаторские бои».
«Буян души в ней не чает, — отвечала тётя Катя, помешивая в большом котле варево для свиней. — Он ни к кому так не тянется. Чувствует, что она его не боится. А он уважает силу».
Однажды, после особенно жаркой схватки, я сидела на завалинке, отдыхая. Буян подошёл и лёг рядом, положив свою тяжёлую голову мне на колени. Я осторожно стала чесать его за ухом. Он закрыл глаза и издал глубокий, довольный звук, похожий на ворчание. В тот момент мы поняли друг друга окончательно. Мы были не врагами, а соперниками, друзьями по странной игре.
Помимо Буяна, у меня появились и другие занятия. Я ходила с тётей Катей доить корову Зорьку, и тётя учила меня направлять струйки тёплого, парного молока в подойник. Я собирала в лукошко тёплые, пахнущие солнцем куриные яйца. А однажды дядя Миша взял меня с собой на луг, где паслось его небольшое стадо. Он был молчаливым, но когда я, задрав голову, смотрела на высокие сосны, сказал своим глуховатым голосом:
«Лес, он живой. Он всё видит. И добро помнит, и зло. Ты к нему с хорошим сердцем, он и тебе поможет».
Эти слова запали мне в душу. Я часто уходила на опушку, садилась на мягкий мох и просто смотрела, как шевелятся листья, как белка прыгает с ветки на ветку, как муравьи тащат свою ношу. Я рисовала в своём альбоме: и Буяна, и кур, и тётю Катю за самоваром. Рисовала и тот самый трактор дяди Миши.
Но однажды случилось то, что перевернуло всё моё представление о нашем с Буяном противостоянии. Было жаркое, душное утро. Воздух гудел от насекомых. Я, как обычно, вышла на крыльцо, ожидая нашей ежедневной битвы. Но Буян не появлялся. Я обошла весь двор — его нигде не было. Это было странно. Я забеспокоилась.
«Тётя Катя, а где Буян?»
Тётя Катя, замешивая тесто, озабоченно посмотрела на меня. «А чёрт его знает. С утра не видела. Не ушёл бы в лес. Там, говорят, волка видели недавно. Старичок один, на опушке, слышал по ночам вой».
Сердце моё сжалось от холодного страха. Волк! Буян, мой заклятый друг, мог стать добычей дикого зверя. Все наши битвы, его упрямство, его довольное ворчание — всё это промелькнуло перед глазами. Я не могла позволить этому случиться.
Не сказав ни слова бабушке, я выскользнула за калитку и побежала по тропинке, ведущей к лесу. Я звала его: «Буян! Буян!» Мне отвечало лишь эхо и треск кузнечиков в траве. Я забежала в лес, под сень деревьев. Здесь было прохладно и темно. Я бежала всё дальше, страх за друга придавал мне силы. И вдруг я услышала знакомое блеяние. Но не обычное, а какое-то испуганное, отрывистое.
Я рванулась на звук и вскоре увидела его. Буян стоял на небольшой полянке, возле старого, полуразвалившегося сарая, того самого, что, как говорила тётя Катя, остался ещё с довоенных времён. Но он был не один. Перед ним, низко опустив голову, стоял другой козёл, поменьше, серого цвета. Они не дрались. Они просто стояли, и Буян, казалось, что-то говорил ему своим тихим блеянием.
А потом из-за угла сарая вышел человек. Это был тот самый старичок, о котором говорила тётя Катя. Он был худой, в поношенной одежде, с длинной седой бородой. В руках он держал охапку сена.
«Ну что, друзья мои, поели? — ласково сказал он, и его голос был глухим и дребезжащим. — А кого это ты к нам привёл, Буянка? Гостя?»
Я замерла за кустом, не решаясь выйти. Старик подошёл к Буяну и потрепал его по загривку. И тут я увидела то, от чего у меня перехватило дыхание. На шее у старика, на грязной верёвке, висел потёршийся, но всё ещё яркий пионерский галстук.
«Вот, — сказал старик, обращаясь к серому козлу, — мой старый друг навестил. Не забывает старика Степана. А ты, Кудряш, не бойся, он добрый».
Буян терся головой о руку старика, точно котёнок. Вся его воинственность испарилась. Он был здесь другим — спокойным, почти нежным.
«Знаешь, Кудряш, — продолжал старик, садясь на бревно, — а ведь у Буяна жизнь непростая была. Его, сиротку, волки чуть не загрызли, когда он козлёнком был. Я его тогда отбил, выходил. А он вырос и меня защищает. Ни один зверь ко мне не сунется, пока Буян рядом. А ту историю про волка, что по деревне ползёт, так это он, Буян-то, от меня того волка отгонял, вот люди и услышали, подумали, что стая. Один он, мой защитник. Один-одинёшенек».
Я слушала, и у меня комом подкатывало к горлу. Вся картина перевернулась. Мой Буян, этот забияка и драчун, оказывается, был верным стражем и спасителем. Он приходил сюда, к этому одинокому старику, который спас ему жизнь. А наши битвы... Теперь я понимала. Это была не просто игра. Это была его тренировка. Он оттачивал свои навыки бойца, чтобы быть сильнее для того, чтобы защищать того, кого любил.
Я тихонько, стараясь не шуметь, выползла из кустов и побежала обратно к дому. Я никому не сказала о том, что видела. Это была наша с Буяном и стариком Степаном тайна.
На следующее утро я вышла на крыльцо, держа в руках не просто кусок хлеба, а целую горбушку, щедро намазанную свежим маслом. Буян уже ждал меня. Он склонил голову, и в его глазах я увидела не просто вызов, а что-то новое — понимание. Я протянула ему хлеб. Он осторожно взял его своими шершавыми губами, похрустел и упёрся лбом в мою ладонь. Мы больше не боролись. Мы просто стояли так, в тишине утра, полной щебета птиц и жужжания пчёл.
В тот день я уговорила бабушку и тётю Катю навестить старика Степана. Мы собрали ему гостинцев: хлеба, яиц, молока. Когда мы подошли к его сараю, он вышел навстречу, и в его глазах мелькнула тревога, но, увидев тётю Катю, он успокоился.
«Степан, а мы к тебе в гости, — сказала тётя Катя. — Внучка моей сестры погостить приехала, вот и решили соседа проведать».
Старик Степан оказался добрым и немного грустным. Он рассказал, что живёт один, родных у него нет, а козёл Кудряш — его единственный кормилец и друг. А Буян — его верный защитник. С тех пор мы стали навещать его часто. Бабушка штопала ему одежду, тётя Катя помогала по хозяйству, а я играла с Кудряшом и Буяном. Теперь Буян приходил к нашему дому не только для наших «тренировок», но и просто полежать рядом, когда я рисовала.
Лето подходило к концу. Последний вечер. Я сидела на крыльце, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало небо в багряные и золотые тона. Буян лежал у моих ног, положив голову на лапы. Он понимал, что я уезжаю.
«Знаешь, — сказала я ему, гладя его по твёрдому лбу, — ты самый сильный и самый верный козёл на свете. И самый лучший друг».
Он поднял на меня свои жёлтые глаза и тихо блеял.
На следующее утро, когда трактор дяди Миши увозил нас обратно к автобусу, я смотрела на удаляющийся домик тёти Кати и махала рукой. На крыльце стояли она, бабушка, а рядом с ними — старик Степан. И два козла — белый Буян и серый Кудряш. Они провожали нас.
Я увозила с собой не только запах сена и деревенского хлеба. Я увозила знание о том, что самая большая сила — это не сила в рогах и не в умении победить в схватке. Самая большая сила — это верность и умение защищать тех, кто тебе дорог. И эта сила пахнет лесом, свежим молоком и тёплой шерстью друга, который ждёт тебя в далёкой деревне с самым правильным названием на свете — Дальнее.
