Возвращение к книгам автора, ставшего за последние годы одним из наиболее мне интересных.
Ошарашивающее начало: "Я умер от холеры на берегу реки Прут, в Скулянах, месте историческом".
Последние мысли старого дворянина: помещика, воина и задиры.
"Жаркий, тлетворный ветер пробегал по осоке и тальнику в пойме пограничной реки...".
От похорон героя 12-го года к жизни его правнука, рассказчика (самого Катаева), разбирающего архив предков, и обратно - правнук рассказывает о пробуждении интереса к Скулянам, вспоминая пушкинское упоминание небольшого боя там, а прадед комментирует, что было на самом деле.
Быт южного поместья середины XIX века, страх перед ветряными мельницами.
"Глухая ночь, далёкий лай собак, весь небосклон пропитан лунным светом, и в серебре небес заброшенный ветряк стоит зловещим силуэтом. Беззвучно тень моя по лопухам скользит и как разбойник гонится за мною. Вокруг сверчков хрустальный хор звенит и жнивье ярко светится росою".
Одесское благоденствие времён порто-франко, воинское призвание деда - от юного добровольца до отставного генерала.
Соотнесение записок молодого офицера-деда с собственными воспоминаниями автора об окопах I Мировой.
"Впрочем, не надо забывать, что бабушка нередко заглядывала через дедушкино плечо в его тетрадку, так что дедушка хотя и на старости лет, но всё же писал осторожно, чтобы не получить головомойку от бабушки...".
Советские идеологические нотки в рассуждениях о кавказских войнах России (выглядящие ритуально и нарочито небрежно вписанными для цензора), воспоминания о пролетевших мимо пулях, выглядящие рутиной дневниковые записи о буднях службы, сложности привыкания к мирному времени.
О собственном прощании со службой: "...весь этот туманный, холодный октябрьский день остался в моей памяти как странная смесь радости, восторга свободы и унижения от демобилизации и горечи военного поражения".
Дед равно успешно командовал ротой, жёг горские аулы, объезжал лошадей и занимался лесозаготовкой.
Быт армии мирного времни - встреча с родными, интендантские хитрости, сватовство, неожиданно для 1974 много возвышенного (причём не из дневника, а в художественном комментарии автора) восторга от церковных служб и првославных праздников.
"...тем особым вечерним великопостным светом, который так грустно и так молодо синел в узких церковных окнах".
Никаких моральных терзаний по поводу вынужденных военных жестокостей, как и радости им, ни у одного из трёх воинов в роду.
Свадебная пастораль и в противовес ей самоубийства двух офицеров: близкого друга деда из-за оскорбления и проигравшегося лудомана, растратившего казенные деньги.
Переезд деда через Бердянск в Керчь; гильза, найденная на месте боёв уже Гражданской в районе Перекопа, подаренная автору начальником штаба Фрунзе - расстрелянным позже по делу Тухачевского в 1937 Корком.
"...не чувствуя, что дни его уже сочтены...".
Последняя встреча с бабушкой в 1919.
Во время усмирения восстания в Польше именно дед был инициатором приветственной телеграммы от имени полка Михаилу Муравьёву (будущему Виленскому). Суд чести над запойным офицером, ссора с полковником, в которой были правы оба, и перевод в штаб-округа.
Часть авторских идеологических оценок - негативная Николая I и последующих императоров, положительная - польских бунтовщиков, - вероятно, вполне искренние.
Штабная карьера деда, восстановление армии после поражения в Крымской войне и подготовка к очередной войне с турками.
Мирные картины дачного приморского отлыха.
"И она как зачарованная смотрела на горизонт, где белел маленький косой парус...".
Погром в Одессе, публичные порки погромщиков.
И снова посмертно от первого лица - теперь о смерти в 1871 деда по отцовской линии, протоиерея (учившегося, к слову, в Московской духовной академии, а значит в Сергиевском тогда Посаде). Объёмные цитаты из надгробной речи известного вятского священника Стефана Кашменского.
Сейчас уже сложно понять, да и ни к чему, - искренно ли автор выказывает симпатию к террористической сволочи - Засулич, Халтурину и прочим.
Возвращение к запискам прадеда и новые созвучия с собственными дорогами войны автора.
"...а мои награды пролетели мимо меня вместе с теми пулями, которые в меня не попали...".
Под финал немного жалости к убитым врагам.
"...как странно движется время, если только оно действительно существует, в чём я иногда и сомневаюсь, - в разные стороны!".
Осторожное советское послесловие к изданию 1977 - положняк, как правильно читать Катаева ("Порою может показаться, что катаевская ирония направлена не только на дедовские, но и на наши представления о времени").
Роман получился неравномерным - немного избыточно (но в предалах разумного - семейная история всё же) сентиментальная биография вполне заурядного офицера Империи второй половины позапрошлого века, украшенная фирменным стилем автора и расцвеченная главным, обошедшим идеологический контроль - гордостью за предков (к биографии главного героя добавлены понемногу известные автору фрагменты биографий других дедов и прадедов, что резко раширяет пространство книги), веками воевавших за Россию, неважно, одобрены эти войны советскими историками или нет; нежное и восхищенное любование православием; любовь к родному городу; биографические зарисовки участника двух мировых войн; философские мысли о жизни, времени, смерти и преемственности.
Пожалуй, мысли автора о политической истории несколько менее убедительны, чем о литературе в "Алмазном венце" или актуальной ему советской реальности в "Вертере".
Не безупречная и не лучшая у автора, но снова прекрасная книга