Северо-восток Магаданской области, Сусуманский район.
Координаты: 62.788° N, 147.166° E. Среди тёмных сопок, промытых ветрами, лежит пустой каркас города, который когда-то строили как образцовый рабочий пункт.
Кадыкчан.
Город, которого больше нет, но стоящие коробки домов всё ещё смотрят на человека пустыми окнами.
Строили его не романтики и не добровольцы.
В 1940-х сюда согнали этапы ГУЛАГа: под угольные шахты, под войну, под нужду в топливе. В мерзлоте бурили штреки, ставили бараки, потом — нормальные дома, котельные, школы. Сначала — земляные дороги, затем бетон. Для того времени — проект аккуратный, упорядоченный: несколько кварталов, клуб, больница, магазин, улицы, выровненные грейдером. Всё строго под шахту. Всё под добычу.
После постройки город выглядел как крепкий рабочий узел.
Дома — серые, двух- и трёхэтажные, с простыми подъездами.
Школа — длинная, с линолеумом.
На центральной площади поставили памятник павшим.
От котельной тянулись трубы — зимой их пар расплывался над крышами густым влажным туманом.
Первая шахта работала непрерывно.
Потом ввели вторую.
Смены спускались вглубь на сотни метров. Кадыкчан жил так, как живут все моногорода: пока есть уголь — есть город.
С девяностых всё посыпалось. Денег нет. Добыча нерентабельна.
В 1996-м рванула одна из шахт — погибло шесть человек. После этого власти признали дальнейшую работу опасной. Население начали «выводить». На словах временно. На деле — навсегда.
Жители уезжали быстро. Квартиры запечатывали или бросали как есть. Некоторые семьи шли пешком до трассы, оставляя ключи в дверях. Вода из труб ушла. Зимой последней — отопление отключили. Город за неделю вымер, как будто кто-то выключил его рубильником.
Сейчас Кадыкчан выглядит так, будто время тут остановилось посреди движения.
Въездная арка стоит накренившаяся.
Магазины — пустые коробки.
В школе до сих пор валяются учебники: страницы набухли от сырости.
В квартирах — детские тетради, банки на полках, перевёрнутые стулья. В некоторых комнатах застыли следы: обувь, ржавые кровати, одеяла.
Но никто не возвращался.
Сорок лет жизни ушли в одно короткое десятилетие.
Город существует теперь только как оболочка: бетон, металл, пустые окна, с которых сыплется стекло. На карте он всё ещё есть — точка посреди тёмной тайги. Если увеличить спутник, можно увидеть прямые линии бывших улиц. Но на земле эти линии уже едва различимы — их забирают сопки, ветер и время.
И всё же… когда стоишь там, среди холодных домов, кажется, что под землёй ещё что-то осталось. Остывающий металл. Старый генератор. Влажный воздух из штреков, который выходит ровной тягой, точно дыхание того, кто не хотел умирать вместе с городом.
*****************
Машину мы заглушили– мотор ещё трясся некоторое время, дёргался, потом коротко кашлянул и затих. Стало слишком тихо. После многочасового рыка двигателя эта тишина казалась ненормальной, как будто кто-то одним движением выключил все привычные звуки цивилизации.
Первое, что я увидел, были машины слева от дороги.
Две старые, низкие, с плавными линиями кузова – ещё советские, то ли «Москвичи», то ли ранние «Волги», плохо разбираюсь в старье. Одна выцвела до странного бирюзового оттенка, другая когда-то была белой, но теперь краска сошла пятнами, проступила ржавчина. Они стояли, чуть завалившись в сторону, носами в высокую траву, будто кто-то аккуратно припарковал их, вышел и обещал вернуться через неделю. Только неделя растянулась на десятилетия.
Трава вокруг выросла им почти до окон. Местами между стеблями поблёскивали осколки стекла – то ли от разбитых фар, то ли от бутылок, которые кто-то когда-то бросил здесь. Чуть дальше тянулся деревянный забор – серые доски, повело, выгнуло дугой, где-то они уже просели и расползлись. За забором жалась к склону хистая, перекособоченная избёнка. Крыша провалилась, доски потемнели от сырости, возле трубы облезлый кирпич был местами выбит, будто по нему когда-то били ломом.
За всеми этими мёртвыми вещами уже начиналась настоящая тайга. Стенка тёмных елей уходила вверх по склону, смешивалась с берёзами и осиной, жёлтыми пятнами проступала ранняя осень. Небо висело низко, тянулось равномерным серым ковром, но ещё не лило – только где-то далеко, со стороны северных сопок, тянуло сыростью.
Я вылез из машины, размял затёкшие ноги и услышал, как вокруг шумит трава. Кузнечики стрекотали короткими очередями, в ветках где-то справа переливалась невидимая птичья перекличка. Наш внедорожник по-тихому потрескивал остывающим металлом, пахло горячим коллекторм, соляркой и влажной землёй.
– Ну вот, – сказал Платон, хлопнув дверью так, что с крыши нашего «Патриота» сорвалась и на землю съехала полоска пыли. – Добро пожаловать. Заграница от цивилизации, двадцать первый век. Столица угольного изобилия.
Он всегда говорил вполголоса, с такой интонацией, будто над всем, что видел, слегка насмехался. Сейчас в голосе больше слышалась усталость. Он поправил ремень рюкзака на плече, поморщился и окинул взглядом старые машины у забора.
– Живописненько, – отозвалась Лена. – Главное, никого не смущает, что мы сюда приехали обсуждать, можно ли всё это оживить.
Она тоже уже вышла, закинула на плечо фотосумку, привычно проверила застёжки, поправила ремень. Волосы у неё, стянутые в хвост, выбились за день, и сейчас тонкие пряди липли к щеке. Она прищурилась, оценивая угол, откуда падал свет, и уже через секунду достала камеру.
Серёга и Артём выбрались последними. Серёга, высокий, худой, с вечной бейсболкой, которую он даже под каску умудрялся прятать. Артём помоложе, крепкий, коротко стриженный, с планшетом в чехле через плечо – их «ГИС» и мозги всей экспедиции в одном чёрном прямоугольнике.
– Вон оно как, – сказал Серёга, вытягивая шею. – А я думал, здесь всё уже под ноль снесли. А оно вон… «ретро-парк».
Я стоял и смотрел на бирюзовую машину. У неё была слегка открыта водительская дверь, щель заросла травой. Не больше ладони. Оттуда тянуло старым, выстоявшимся железом, пылью, чем-то затхлым, но не гнилым – тут всё высушил холодный воздух. На хроме бампера, откуда уже облетело половина покрытия, отражался наш внедорожник – расплывчато, криво.
– Давайте без цирка, – сказал Платон. – У нас время. До вечера по прогнозу фронт смещается, ливанёт по полной. Дорогу назад если размоет – ночевать придётся тут. А я, если честно, не горю желанием спать в этом музее… – он кивнул на развалившуюся избёнку, – даже бесплатно.
Он говорил ровно, без нажима, но я знал: это тот случай, когда он уже принял решение. Платон был старше нас лет на двадцать, сидел в проектном институте ещё при Союзе, видел все «моногорода» изнутри. Для компании он был чем-то вроде совести и страховки: если он говорил «опасно», редко кто спорил.
Кроме Лены.
– Мне нужно снять город, – спокойно сказала она, даже не поднимая глаза от камеры. – Фасады, поля, заброшенную инфраструктуру. Это чёрным по белому в контракте. Если мы уедем только с фотографиями шахты, мне в Москве скажут, что я провалила задачу.
Она чуть отступила, поймала в кадр оба старых автомобиля и кусок забора, нажала спуск. Фотоаппарат щёлкнул сухо и каким-то чужим звуком в этой тишине.
– Город у тебя никуда не денется, – буркнул Платон. – Стоял двадцать лет, постоит и ещё день. А вот шахты – это наша работа, не твои картинки. Нам надо успеть пройти по трем стволам до того, как там всё превратится в водопад. У тебя же прогноз был? – он повернулся ко мне. – Ты смотрел.
– Смотрел, – подтвердил я, чувствуя, как от долгой дороги и этого спора начинает ломить виски. – По модели к вечеру температура падает, давление садится, ветер разворачивается. Осадки – девяносто процентов. Если зарядит, до утра точно не прекратится.
– Вот, слышала? – Платон кивнул в сторону Лены. – Нам нужно хотя бы маркировку стволов сделать, на газ проверить, доступность оценить. Не дай бог вода поднимется – потом и не сунемся.
Серёга зевнул, прикрывая рот ладонью.
– Да какие там стволы… – тихо сказал он, но мы все услышали. – Там же всё законсервировано, Платон Павлович. Сколько лет прошло. Там, может, и лестницы все сгнили уже.
– Тем более, – отрезал тот. – Сначала по минимуму проверим входы, потом будем решать, где лазить. Но пока сухо – надо использовать. Город потом. Хоть ночью его снимай, если захочешь.
Лена наконец оторвалась от камеры и посмотрела на него. Взгляд у неё был упрямый, цепкий, но без наглости. Она всегда держала дистанцию, даже когда шутила с нами на привалах.
– Ночью мне твой город не нужен, – спокойно сказала она. – Мне нужен дневной свет, фактура, цвет. И не просто «красивые картиночки», как ты любишь говорить, а нормальная документация. Там, наверху, по этим фотографиям будут принимать решение, стоит ли вообще сюда вкладываться. Если я привезу только серую жижу забойных стволов – инвестиционный отдел меня пошлёт. Они хотят видеть, что вокруг. Масштаб. Заброшенный фонд. Потенциальную базу.
Она перевела взгляд на меня, как будто ища поддержки.
– Мы когда сюда ехали, – сказала она уже спокойнее, – ты сам говорил, что это уникальный пример моногорода. Что если его нормально снять, можно потом хоть учебники по реструктуризации промышленности иллюстрировать. Так вот, это и есть «нормально снять». Не через лобовое стекло джипа.
Я вспомнил, как действительно говорил это, ещё на трассе. Тогда было легче болтать – вокруг лес, асфальт, редкие посёлки. Сейчас, когда перед нами торчали эти две машины, словно застывшие в зелёной волне, за ними – забор и перекошенный дом, всё произнесённое раньше вдруг стало слишком реальным.
– Мы не успеем всё, – сказал я. – Если разделимся, может быть, выиграем время. Но толпой по городу гулять – тоже идея так себе. Здесь черт знает что под землёй. Провалы, колодцы, подвалов – немерено.
– Спасибо, – вставил Артём. – Ты сейчас прям поднял мотивацию идти туда втроём.
Он говорил полушутя, но руки у него всё равно сами собой легли на ремень, к которому был пристёгнут газоанализатор. Он всегда держался увереннее, когда рядом был прибор, цифра, что угодно, что можно измерить и записать.
Платон подошёл к бирюзовой машине, потрогал пальцем облезлую краску. Кусочек отвалился, упал в траву.
– Я один её по городу не отпущу, – сказал он, всё ещё глядя на капот. – Потому что если кто-нибудь навернётся в подвал или ступит туда, где пустота – отвечать будем мы. Девочка из Москвы – это святое. Чаю у костра попьём без нее – и потом будут спрашивать: «А что вы делали, когда она ногу сломала в подземной галерее?» Нет уж.
– Мне тридцать один, если что, – заметила Лена. – Я не девочка. И ноги свои пока сама ставить могу подальше от пустот.
– От пустот никто не застрахован, – отмахнулся он. – Тридцать один – тоже возраст юный.
Я сделал пару шагов в сторону, чтобы отойти от этого обмена репликами, и оказался почти у самого забора. Доски были шероховатыми, под пальцами оставалась сухая заноза. За забором, у стены избёнки, валялась старая резиновая покрышка и какой-то перекосившийся ящик, из которого росли кусты крапивы. Окно дома было заколочено снаружи, но одна доска отпала и теперь висела на одном гвозде. В тёмном прямоугольнике угадывался угол комнаты – белёсое пятно стены и тень чего-то круглого, вроде ведра или тазика.
Там стояла такая тишина, что любой звук с нашего боку казался слишком громким. Даже щелчок замка на Ленином объективе.
– Так, – сказал Платон, разворачиваясь к нам. – Предлагаю вариант. Мы сейчас все вместе доезжаем до входа в шахтёрский посёлок, ищем старую диспетчерскую, ставим точку базы. Там – осмотр, газ, карабинчики, страховки. После этого я с ребятами иду смотреть стволы. Вы с Лёшкой…
Он кивнул на меня.
– …с Леной идёте по основной улице. Без фанатизма. До первой площади. Фасады, общий план. Никуда в подворотни, в подъезды не лезете. Каждый шаг – смотришь, куда ставишь ногу. Через два часа максимум встречаемся у базы. Если к этому времени фронт начнёт заходить – сворачиваемся и уходим.
– А если я не успею отснять парк, школу, эти, как их, котельные? – спросила Лена.
– Значит, будет повод вернуться в следующем сезоне, – сухо сказал он.
Серёга хмыкнул.
– Очень оптимистично. У нас и так бюджет на соплях.
Я глянул на небо. Облака цеплялись за вершины сопок, но пока не двигались слишком быстро. В воздухе висел запах сырой травы, и где-то далеко, внизу, слышался ровный шум – то ли ручей, то ли старый трубопровод пропускал воду.
– Я бы всё-таки начал с города, – сказал я. – Не ради красивых кадров. Там видно, что было с людьми. Как жили, как уходили. Для отчёта это не менее важно, чем газ по шахтам. Если наверху захотят экономить, они начнут с вопроса: «А что мы будем делать с мёртвым городом?». И на это тоже нужно ответить.
Платон посмотрел на меня так, будто взвешивал, насколько сильно он готов спорить дальше. Потом выдохнул, провёл ладонью по лицу.
– Ты геофизик, – сказал он. – А говоришь как социолог.
– Геофизику тоже иногда приходится думать о людях, – ответил я. – Они, вообще-то, первые, кого под землю отправляют.
На секунду стало тихо – даже стрекот кузнечиков словно сбавил громкость. Вдалеке каркнула ворона, звук долго катился по склону.
Лена воспользовалась паузой.
– Платон Павлович, давайте честно, – сказала она. – Вы же не за меня переживаете. Вы просто не любите ходить по заброшенным домам. Вам шахта понятнее, она у вас в голове по полочкам. А город – это хаос. Там никто не рисовал схем. Там люди жили. Там всё «как получилось». И это вас бесит.
Он ухмыльнулся, но без веселья.
– Ты, я смотрю, уже психоанализ подхватила на своих московских курсах, – сказал он. – Ладно. Допустим.
Он снова вгляделся в машины у забора. Бирюзовая, белая. Растущая через проржавевший порог трава. Паутина, натянутая в углу между бампером и решёткой радиатора, в которой блестела мёртвая мушка.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Делаем так. Сейчас ты здесь, на окраине, снимаешь всё, что считаешь нужным. Эти машины, этот дом, общий план, задник с лесом. Мы с ребятами в это время перетаскиваем вещи ближе к въезду в город, чтобы потом не мотаться. Пятнадцать минут. Потом все вместе заезжаем к центральной улице. Там я смотрю объекты, где можно поставить базу. Вы – снимаете. Как только я решаю, что пора идти к стволам, – мы расходимся по плану, который я обозначил. Два часа, не больше. Устраивает?
Лена немного помолчала, оценив, видно, и свет, и время, и его голос. Потом кивнула.
– Устраивает, – сказала она. – Но я хочу нормальные пятнадцать минут, а не твои «пять и поехали». И ты не лезешь мне в кадр.
– В кадр не полезу, – вздохнул он. – На это у меня силы уже нет.
– А я могу? – спросил Серёга. – Я, если что, могу изображать местного аборигена. Слегка заросшего и не очень трезвого.
– Ты и так, так выглядишь, – сказал Артём. – Только без сигареты и бутылки.
– Сигарет у меня и нет, – обиделся Серёга. – Я, между прочим, бросил.
– Тем более, – отрезал Платон. – Никто никуда в кадр не лезет. Дайте человеку работать, хватит бубнить.
Лена уже отошла чуть вперёд, ближе к машинам. Она шагала осторожно, проверяя ногой, где трава прикрывает ямы, где просто кочки. Остановилась, присела, поймала какой-то свой угол: кусок бирюзового крыла, ржавый бампер, забор и дальний лес. Щёлкнула раз, другой, подкорректировала экспозицию. Ветер чуть качнул высокие стебли, в объективе они мягко размазались.
Я смотрел на всё это и думал о том, что, по сути, мы приехали не просто «оценивать потенциал». Мы приехали решать, стоит ли возвращать сюда людей. В эти дома, в эти улицы, к этим машинам, которым уже давно всё равно. И что если наверху скажут: «да, стоит», – здесь снова появятся свежие следы шин, новые звуки, голоса. А всё, что сейчас выглядит мёртвым и выстоявшимся, превратится в стройплощадку.
Платон хлопнул меня по плечу.
– Лёша, – сказал он. – Не зависай. Пошли. Нам надо из багажника ещё пол-лаборатории вытащить. А ты у нас главный по переноске тяжёлого оборудования. Молодой, здоровый.
– Молодой – да, – сказал я. – Здоровый – пока не проверяли.
– Проверим в шахте, – сказал Артём. – Там всё честно: кто не здоровый – тот далеко не уходит.
Мы пошли к задней двери «Патриота». Доски под ногами пружинили, трава цеплялась за штанины. Кто-то из нас задел ногой старый, наполовину сгнивший кусок шланга, и тот зашуршал так, что Лена обернулась – на секунду в её глазах мелькнуло что-то вроде тревоги, потом она снова встала к камере.
Когда мы открыли багажник, оттуда пахнуло металлом, пластиком, старыми ремнями. Газоанализатор, каски, верёвки, аптечка, запасные батареи, лампы – весь этот привычный набор экспедиции, без которого никто не чувствовал себя здесь уверенно.
Серёга вытащил складную штативную треногу, разложил её на траве, проверил фиксаторы.
– Слушай, – сказал он, глядя в сторону старых машин. – А прикольно было бы узнать, кто на них последний раз ехал. Вот прям конкретно: фамилия, откуда, куда потом уехал. Вдруг где-нибудь сейчас сидит на диване, телевизор смотрит, и даже не думает, что его старый корч стоит здесь и ржавеет.
– Если он дожил до телевизора, – мрачно сказал Платон, перекладывая газоанализатор. – Многие не дожили. Девяностые никого не щадили, да и то что было в шахтах потом сказывалось…
Мы замолчали. Ветер вздохнул в кронах. Где-то внизу, за изгибом склона, хлопнуло железом – может, кусок кровли шевельнулся, может, заброшенная калитка ударилась о столб. Звук был одиночным, глухим, но отчётливым. Лена снова повернула голову в ту сторону, потом, будто намеренно, сделала шаг ещё ближе к бирюзовой машине.
Платон посмотрел на часы, кивнул.
****************
Базу мы устроили у старого автопарка.
Белый кирпичный бокс стоял чуть в стороне от основной улицы, ближе к сопке. Когда-то здесь была ремзона: большие ворота, заклинившие в полуоткрытом положении, бетонная площадка перед ними, колеи от грузовиков, давно забитые травой. Слева и справа, как звери на приколе, застыл ряд старых машин: топливозаправщики, полноприводные тягачи, какой-то обрезанный «Урал» без кабины. Ржа съела их до середины, кабины провалились, стёкол почти не осталось. Между колёсами росли осоки, кусты иваняка, местами прямо из развалившихся шин торчали молодые берёзки.
Бетон под ногами был весь в трещинах и лужах. Вода от недавних дождей стояла в колдобинах, отражала белое небо и тёмные силуэты машин. На поверхности местами переливались жирные радужные пятна – или старое масло всплыло, или дизель. В воздухе стоял ровный запах железа, сырости и чего-то выстоявшегося, словно этот двор давно ни разу как следует не высыхал.
Внутри бокса было сухо и прохладно. Мы отодвинули ржавую тележку, на которой когда-то, вероятно, возили моторы, расчистили угол под склад: сюда легли ящики с оборудованием, рюкзаки, запас воды и еды. По стенам ещё висели крюки и изогнутые скобы, на которых в другой жизни висели шланги и кабели. На одном крюке до сих пор болталась обрывком старая матерчатая рукавица, слипшаяся от масла.
Я раскладывал приборы на импровизированном столе – старом верстаке с погнутыми ножками. Газоанализатор, портативный сейсмодатчик, ноутбук. Серёга ругался, пытаясь заставить древнюю переносную горелку держать ровное пламя под чайником. Платон ходил туда-сюда по двору, мерил шагами расстояние до ворот, до ближайших машин – у него это всегда так было: пока сам не пройдёт по периметру, не успокаивается.
Лена стояла в проёме ворот и снимала.
Сначала общий план – бокс, машины, двор. Потом ушла к ряду грузовиков, стала ловить угол так, чтобы на заднем плане уходил в небо лес. Артём пошёл с ней, как и договаривались. На нём была каска – по привычке он надевал её, как только выходил на территорию объекта. Лена каску брать отказалась, ограничилась жёсткой бейсболкой: «буду выглядеть как строитель, а мне нужно как фотограф».
– Далеко не уходите, – сказал Платон им в спину. – До видимости. Если что – по рации.
– Да тут и уходить-то некуда, – отмахнулся Артём. – Двор, да пара корпусов. Не переживайте.
Платон только хмыкнул.
Я слышал, как их шаги по бетону постепенно затихли. Остались затяжной шип горелки, редкий стук ложки о стенки чайника и далёкий, глухой шум – где-то с другой стороны города ветер трепал железо или колыхал листы профнастила. Иногда в этом шуме проскальзывал металлический скрип – словно огромная дверь, забытая на ветру.
– Ты там с газиком поосторожнее, – заметил Серёга, не отрываясь от горелки. – Я что-то не очень хочу, чтобы нас вместе с этой кухней под потолок закинуло.
– Тут уже всё, что могло, давно выветрилось, – сказал я. – На поверхности по крайней мере. А вот под землёй…
Я запнулся. Мы оба подумали об одном и том же: старые штреки под городом, полные газа, воды, пустот.
Платон вернулся в бокс, снял с плеча рюкзак, сел на старый металлический ящик и вытянул ноги.
– План такой, – сказал он, глядя на меня, как будто до сих пор уговаривал. – Как только пообедаем, я с Серёгой иду к первому стволу. Ты остаёшься здесь, на базе. Держишь связь, мониторишь показания. Эти двое… – он кивнул в сторону двора, где уже не было видно ни Лены, ни Артёма, – добирают по городу визуалку. Потом меняемся. До темноты нужно закрыть хотя бы два входа.
Я кивнул.
На словах всё выглядело логично. Если что-то случится под землёй, хоть кто-то останется снаружи, чтобы поднять шум. Хоть такая условная подстраховка.
Чай закипел. Серёга с матом убавил газ, залез в пакет с кружками.
– Интересно, – сказал он, наливая кипяток, – а кто тут раньше пил чай вот так же? Местные слесаря? Шахтёры? Сидели после смены, ругали руководство, обсуждали, как бы смотаться в Магадан. И ни один не догадался, что через двадцать лет здесь будем мы, с ноутбуками, думать, оживлять им контору или окончательно хоронить.
– Многие из них и рады бы сейчас вернуться, – сказал Платон. – Только возвращаться уже некуда. Квартиры сгнили, шахты затопило, больницу разворовали… всё, конец фильма.
Мы замолчали. Пили чай, слушали, как где-то за стеной по крыше медленно начинали щёлкать первые редкие капли – дождь пытался разогнаться, но пока не получалось.
Минут через двадцать Платон посмотрел на часы.
– Чего-то их долго нет, – сказал он.
Я тоже взглянул на телефон. С момента, как Лена с Артёмом ушли, прошло уже больше сорока минут. Рация лежала рядом на верстаке, одна – наша. Она показывала уверенный уровень батареи.
– Может, увлеклись, – сказал Серёга. – Там же наверняка есть на что глянуть. И дома, и школа, и всё это.
– Увлеклись… – Платон поднялся, подошёл к воротам, выглянул на двор. – Лёша, дай-ка им по рации.
Я взял рацию, нажал кнопку.
– Лена, приём. Как слышно?
Пошуршало, но ответа не было.
Я повторил. Потом позвал Артёма. Тишина. Только фоновый шорох эфира, словно кто-то неспешно водил шкуркой по дереву.
Платон нахмурился.
– Не нравится мне это, – сказал он. – Ладно. Серёга, сидишь здесь, никуда не уходишь. Если выйдут на связь – сразу мне. Лёша, берём аптечку и вперёд. Пошли искать наших художников.
Я захлопнул ноутбук, скинул на плечи рюкзак с первой помощью, взял рацию, мы вышли на двор. Дождь уже начал по-настоящему – не ливень, но крупные редкие капли оставляли тёмные пятна на бетоне и стучали по кабинам грузовиков пустым звуком. От влажной земли поднялся тяжёлый запах.
Мы пошли по следам, по которым они уходили: вдоль ряда машин, мимо оторванных кабельных катушек, через участок, где когда-то была стоянка спецтехники. На бетоне ещё местами оставались белые, давно поблёкшие линии разметки. В лужах плавали обрывки бумаги, окисленные гайки, изогнутые проволоки. Где-то впереди кричала ворона.
– Они же не дети, – сказал я, больше для себя, чем для Платона. – Могли же сказать, если уходят дальше.
– Могли, – коротко ответил он. – Но не сказали. Вот это и бесит.
За автопарком начинался ещё один двор – поменьше. Там был какой-то склад, низкое здание с проваленной крышей. Вокруг – всё те же машины, только уже более мёртвые, чем те, у бокса: без колёс, без дверей, просто остовы. На краю двора я увидел свежие следы – расплющенную траву, отпечатки подошв в мягком грунте у бетонной кромки. Лена в своих ботинках оставляла узкий, характерный рисунок протектора. Артём – широкие грубые «берцы», их ни с чем не спутаешь.
Следы вели дальше, к низкой полосе кустарника. За ним начиналась полоса пустыря, поросшая жёсткой травой и мелкими осинами. Дальше виднелись серые корпуса двухэтажных домов: окна без стёкол, чернеющие проёмы подъездов, между ними – заросшие дорожки.
– Город, – сказал Платон. – Вот они и полезли в глубь получается.
Мы ещё раз вышли на связь – опять без результата.
Потом Лена сама нашлась.
Она выскочила из-за угла склада так резко, что я первым делом подумал про собаку или зверя – просто движения были не те, рваные, как у животного, загнанного в угол. На ней всё было в каком-то буром налёте – куртка, штаны, руки. Сначала мозг упрямо называл это грязью. Только когда она подошла ближе и я почувствовал запах, стало ясно, что это не грязь.
Кровь.
Смешанная с влажной землёй, с какой-то пылью, но всё равно кровь.
Лицо у неё было серое, губы сбились в один тон с кожей. Глаза огромные, расширенные, как у человека после аварии. Она остановилась в трёх шагах, будто наткнулась на невидимую стену, схватилась руками за ремень фотосумки, словно проверяя, на месте ли она.
– Где Артём? – спросил Платон без всяких предисловий.
Она попыталась ответить, но воздух вышел у неё из груди рвано, как у человека, который долго бежал. Она сглотнула, прошлась рукой по лицу, оставив на щеке размазанный бурый след.
– Его… – выдавила она. – Его больше нет.
Мне показалось, что слова как будто дались ей физически трудно, как будто она вытаскивала их из горла через силу.
– Что значит – «нет»? – голос Платона стал жёстким, как лёд. – Лена, соберись. Живой? Раненый? Где он?
– Я… – она зажмурилась, глубоко вдохнула, открыла глаза. На ресницах тоже была кровь. – Мы шли вдоль домов. Там… трещина в земле. Я увидела и обошла. Ему сказал: «Смотри под ноги». Он… пошутил что-то, я уже не помню. Встал ближе к краю. Я… я повернулась, чтобы кадр снять. И в этот момент… – её руку снова повело, будто она испытывала то же самое ощущение – падение, рывок. – Земля под ним ушла. Просто… провалилась.
Она показала ладонью вниз.
– И всё? – тихо спросил я. – Он просто…?
– Нет, – она покачала головой. – Сначала да. Он даже крикнуть толком не успел. Как будто его потянуло туда. А потом… снизу… – она запнулась, и по тому, как у неё дёрнулся подбородок, стало ясно: дальше говорить тяжело. – Снизу как будто что-то ударило. С таким шумом, как… как если бы вагон поезда в тоннеле разорвало. И из этой дыры всё полетело наверх. Земля, камни… и…
Она не договорила. Пальцы сжались на ремне сумки.
Платон несколько секунд молчал, глядя ей прямо в лицо, будто проверял, насколько она в себе.
– Ты сама… ты не ранена? – спросил он.
– Меня задело, – она кивнула. – Меня откинуло. Я убежала в кусты. Наверх посыпалось всё. Я… я закрылась руками. Когда всё стихло… там… – она махнула в сторону домов, но взгляд у неё был пустой – как будто она смотрела сквозь нас. – Там уже ничего. Только яма. И… – она сглотнула, – на краях… клочья. Мне… меня тоже всю обдало.
Теперь уже вопросов, откуда на её одежде кровь, не оставалось.
– Где это? – спросил Платон. – Покажи.
Она кивнула. Мы пошли, почти бегом.
Дождь усилился, но не превращался в сплошную стену – просто стал чаще. Капли стучали по капюшону, по линзам очков, по металлу старых оград. Под ногами чавкала расползающаяся грязь. Лена шла впереди, не оглядываясь, но шаг у неё был странный – как у человека, который всё ещё проверяет, держит ли его земля.
Трещина оказалась не трещиной.
Это была воронка.
Между двумя домами, почти на середине узкого двора, земля провалилась, образовав круглую яму метра три-четыре в диаметре. Края были свежие, без травы, словно их только что вырезали из плотного слоя дерна. Глина, камни, обломки бетона. На дне – темнота. Ничего не видно, только влажный, блестящий круг, в котором не отражалось небо. Оттуда тянуло сыростью и чем-то тяжёлым, вонючим, щиплющим нос.
На ближайшем к краю камне висел обрывок чёрной ткани – кусок Артёмовой куртки. Ещё один лоскут застрял в корнях травы чуть дальше. На влажной глине кое-где были тёмные пятна, которые не могли быть просто грязью.
Я поймал себя на том, что стою и считаю, сколько метров от края до того места, где мы сейчас. Ноги подрагивали сами по себе.
– Назад, – сказал Платон. – Дальше никто не подходит.
Он сам сделал ещё шаг ближе, достал из кармана газоанализатор. Включил, выставил режим, держал прибор на вытянутой руке, как будто тот мог защитить его от провала. Показания побежали, лампочки загорелись зелёным, потом одна мигнула жёлтым.
– Метан, – сказал я, глядя на экран. – И, похоже, сероводород чуть выше фона. Но не критично.
– Ещё чуть-чуть – и было бы критично, – сухо ответил Платон. – Если там какая-то полость, набитая газом… – он посмотрел вниз, в тёмный круг. – Небольшой толчок, искра – и всё.
Я представил, как Артём стоит на краю, шутит, переносит вес с ноги на ногу… а под ним в этот момент хрустит перекрытие каверны, и всё, что держало его, летит вниз. Потом – удар давления снизу, выброс. Всё это вполне вписывалось в геологию. И совершенно не укладывалось в голову.
– Тела нет, – тихо сказал я. – Его туда затянуло окончательно.
– Нечему уже здесь быть, – сказал Платон. – Если его разорвало ударной волной… – он оборвал себя, посмотрел на Лену. Та стояла чуть в стороне, прижав камеру к груди, как ребёнка. – Всё. Уходим отсюда. Сейчас же.
Мы шли обратно почти молча. Дождь уже был настоящим, стекающим по лицу и рукавам, по рюкзакам. Вода собиралась в воротник, затекала, пахла ржавчиной и мокрым бетоном.
У бокса нас встретил Серёга. Его лицо, и так обычно не особо весёлое, сейчас было просто пустым.
– Что там? – спросил он.
Платон коротко ответил:
– Мы его потеряли... Аномальный провал. Газ, пустоты. Всё как мы и предполагали, только раньше времени.
Серёга выругался, но тихо, без привычной бравады. Сел на тот же ящик, где до этого сидел Платон, упёрся локтями в колени.
Мы занесли Лену внутрь, посадили на раскладной стул. Я достал аптечку, но по сути делать было нечего – всё, что на ней было, принадлежало не ей. Только пару царапин на руках обработали, да дали таблетку от шока – скорее, для самой процедуры, чем по реальному эффекту.
Она молча расстегнула куртку, сняла её. Под курткой футболка была насквозь влажной, на груди и животе бурые разводы уже темнели. Пахло железом, землёй и чем-то сладковато-тяжёлым. Она скривилась, но не отодвинула одежду – просто терпела.
Платон некоторое время ходил по боксу, как зверь в клетке. Потом остановился.
– Слушайте меня внимательно, – сказал он. Голос стал жёстким, деловым, как на планёрке. – То, что произошло, – трагедия. Но мы не можем сейчас всё бросить и уехать. Во-первых, дороги может не быть – если ливень разнесёт грунт, застрянем где-нибудь на полпути. Во-вторых, если мы уйдём, так и не заглянув в шахты, вся эта поездка превратится в бессмысленную прогулку с трупом. Его смерть останется… – он поискал слово, – случайной. А мы хотя бы можем сделать так, чтобы она стала предупреждением.
– Предупреждением кому? – спросил Серёга. – Тем, кто потом сюда приедет ещё раз и тоже провалится?
– Тем, кто будет решать, стоит ли вообще сюда приезжать, – ответил Платон. – Нам нужно чётко показать: под городом – гнилая начинка. Газ, пустоты, старые штреки. Если мы это документируем, есть шанс, что кто-то наверху откажется от идеи «дёшево возродить угольную славу». Если нет – они скажут: «Ну, один погиб, бывает. Ничего критичного». Я такое уже видел.
Он замолчал, потом продолжил мягче:
– И ещё. Артём был не идиотом. Он соблюдал технику безопасности, насколько мог. Если даже он угодил в такую ловушку – значит, здесь всё гораздо хуже, чем в отчётах. И это ещё одна причина не валить отсюда с пустыми руками.
Я видел, как у него подёргивалась желваки на скулах. Для него это был не просто потерянный сотрудник – он отвечал за каждого из нас. И сейчас он пытался сам себя убедить, что продолжать работу – не цинизм, а необходимость.
Лена всё это время молчала. Сидела, опустив голову, и крутила в руках камеру. В какой-то момент она вдруг включила её, привычным движением пробежалась по кнопкам, открыла просмотр.
Я уже хотел было попросить её отложить – потом, мол, не сейчас. Но она вдруг тихо сказала:
– Подойдите.
В голосе не было ни истерики, ни слёз. Просто усталость и что-то ещё – настороженность, что ли.
Мы подошли. Она держала камеру так, чтобы всем было видно экран.
На снимке были те самые грузовики перед боксом. Белый кирпичный фасад. Слева – зелёная цистерна, справа – синий, с обшарпанной решёткой радиатора. Между ними – трава, лужи, бетон.
– Это первый кадр, – сказала Лена. – Снято… минут двадцать до того, как мы пошли в город.
Я узнал ракурс – она тогда отходила метра на четыре от ворот, чтобы захватить всё сразу.
– И что? – спросил Платон. – Обычная свалка.
– Смотрите сюда, – она ткнула пальцем в правую часть экрана, туда, где белая стена бокса уходила в сторону, к углу. – Видите?
Сначала я не видел ничего. Белый кирпич, пятна от потёков, ржавые полосы от какого-то старого крепежа. Потом глаз вдруг зацепился за неровность – овальное, едва заметно более тёмное пятно на стене, чуть левее от угла. Если прищуриться, оно действительно походило на что-то. На голову, что ли, на плечи. Будто кто-то стоял, прислонившись к стене, только очень размытый.
– Может, это тень, – пробормотал Серёга. – Там же деревья за стеной.
– Тогда она должна падать вниз, – возразила Лена. – Солнце было слева, я помню. А это… – она перелистнула на следующий кадр. – Второй снимок. Я чуть сдвинулась. Пятно тоже сдвинулось. И вот здесь… – она увеличила. – Оно уже ближе к грузовику. Видите? Здесь как будто контур рук.
На втором кадре «пятно» действительно было рядом с кабиной синего грузовика. Но оно не стало чётче, просто как будто переместилось. При этом никаких явных причин для такого артефакта не было: ни бликов, ни отражений. Всё освещение ровное, как и положено при таком небе.
– Брак матрицы, – сказал Платон. – Глюк. У тебя же камера не новая.
– У меня камера с пробегом, а не помойки, – жёстко ответила Лена. – Если бы это был битый пиксель или артефакт прошивки, он бы повторялся во всех кадрах на одном и том же месте. А здесь он двигается. Смотрите дальше.
Она листала фотографии. На каждом следующем кадре этот расплывчатый силуэт, как будто, действительно перемещался. Сначала у стены, потом ближе к середине кадра, затем едва намечался между цистерной и коробом какого-то агрегата. Никаких чётких черт – просто упорное ощущение, что там, где по логике ничего нет, есть нечто. Как будто камера зацепила движение, которого мы не заметили.
– А это уже в городе, – сказала Лена и переключила на снимок, где мы ещё не были. Узкий двор, дом, воронка… только воронки ещё нет. Земля целая, только чуть провисшая, как старый матрас. – Мы шли сюда. Я снимала общие планы. И вот тут… – она увеличила центр кадра. – Видели?
Там, где по идее сейчас должна была быть яма, виднелось то же пятно. На этот раз оно было вытянутым, словно тень человека, который стоит боком и чуть наклонился. Не чётко, не явно – скорее ощущение, чем факт. Но от этого было только неприятнее.
У меня по спине пошёл холодный ток.
– Этого я уже не видела, когда снимала, – сказала Лена. – Заметила только здесь. Но мы шли прямо туда. И через десять минут земля ушла.
Платон молчал. Лицо у него стало каменным, вся мимика ушла. Наконец он откашлялся.
– Я не люблю вот этого, – сказал он. – Ты же знаешь. Артефакты, совпадения, совпавшие случайности. Мы сюда приехали не призраков ловить.
– Я тоже не люблю, – спокойно ответила Лена. – Но у меня есть факты. На кадрах что-то есть там, где ничего быть не должно. Потом там гибнет человек. Можем назвать это как угодно – шум, дефект, наслоение. Мне не легче.
Серёга посмотрел на меня.
– Ты же у нас человек науки, – сказал он. – Скажи что-нибудь обнадёживающее. Типа «это обычная интерференция света на влажной матрице».
– Я геофизик, а не оптик, – сказал я. – Но могу сказать одно: человеческий мозг очень любит дорисовывать фигуры, даже там, где их нет. Мы видим силуэт, потому что хотим его увидеть. Нам кажется, что есть связь между этим пятном и провалом, потому что события совпали. Это не значит, что связь есть.
– А ты сам веришь в то, что говоришь? – спросила Лена.
Я не ответил сразу. На экране камеры всё ещё был тот кадр – двор, дом, немного накренившиеся деревья и тот самый участок земли, под которым теперь зияла пустота. И расплывчатое нечто в месте, где потом появился провал.
– Хочу верить, – сказал я. – Очень.
Платон хлопнул ладонью по металлическому ящику так, что все вздрогнули.
– Ладно, – сказал он. – Хватит. Так мы тут совсем с ума сойдём. Принято считать, что это артефакты съёмки. Для отчёта – тем более. Никаких «силуэтов» там не было и быть не могло. Понятно?
Он явно говорил это не только нам, но и себе.
– А что было – мы уже увидели своими глазами. Провал. Газ. Пустота. Вот этим и займёмся. Сейчас Лена переодевается, приходит в себя. Через час – максимум – я иду к первому стволу. Лёша, ты со мной. Серёга остаётся на базе. Лена… – он чуть помедлил, – если сможешь – продолжишь съёмку снаружи. Но без самодеятельности. Шаг в сторону – доклад по рации. Всё.
Лена кивнула. Камеру она не выключила – просто опустила на колени. На экране ещё некоторое время светилось это пятно, а потом погасло.
За стенами бокса дождь усилился. Вода барабанила по железу, как будто кто-то стучал пальцами по крышке огромного пустого ящика. Где-то далеко загрохотало – то ли гром, то ли опять рухнуло что-то из старых конструкций. Воздух внутри стал тяжелее, влажнее. Запах крови почти растворился, смешавшись с запахом мокрого кирпича и старого масла.
Я сидел, слушал эти звуки и думал о том, что под всеми нашими расчётами, графиками, картами, под словами «рентабельность», «проект», «инвестиции» лежит такая же пустота, как под этим двором. И что мы ходим по её краю точно так же, как Артём – не всегда глядя, куда ставил ногу.
***********
Ливень к этому времени уже встал стеной.
Крыша бокса дрожала от ударов воды, как барабан. Внутри стоял тяжёлый запах сырого кирпича и старого масла. Мы с Платоном молча собирались: каски, фонари, газоанализатор, верёвка, аптечка. Лена сидела на стуле у верстака, сушила рукавами влажные ладони, но глаза были сухие, просто усталые. Серёга ковырялся в коробке с батарейками, делал вид, что занят, лишь бы не встречаться с ней взглядом.
– Долго шариться не будем, – сказал Платон, надевая каску. – Только входы. Замеры и визуальный осмотр. Никаких героизмов.
– И никаких самостоятельных прогулок, – добавил он, посмотрев на Лену. – Ты на базе. Из-под крыши ни шагу. Понятно?
– Понятно, – отозвалась она глухо. – Я своё уже находилась.
Я проверил, слышит ли рация, щёлкнул кнопкой, поймал в динамике свой голос. Платон забрал газоанализатор, повесил на шею, как медаль.
– Всё, – сказал он. – Пошли, Лёша.
На улицу мы вышли, как в душ. Дождь сразу пробил куртку, моментально залез под воротник. С площадки перед боксом вода стекала ручьями, бежала по старому бетону в сторону складов. Между ржавыми грузовиками образовались целые протоки. В кабинах стучало по крыше, из выхлопных труб, торчащих под дикими углами, шла тонкая струйка воды.
До первого ствола было недалеко. Мы шли по старой технологической дороге – от неё остались только отдельные участки асфальта, остальное превратилось в жидкую кашу. Под ногами хлюпало, ботинки моментально облепило грязью. По левую руку тянулся кирпичный забор, местами обваленный; по правую – тёмная полоса леса, почти вплотную подступающая к городу.
Ствол находился за полуразвалившимся зданием: когда-то здесь была какая-то диспетчерская или вентиляционный цех. Окна выбиты, дверь сорвана. Перед входом – бетонная площадка, по которой бегут ручьи, сливаются в одну мутную ленту и ныряют в решётку ливнёвки. Чуть дальше – ограждение вокруг ствола: ржавая сетка-рабица, кривые стойки. Внутри – квадратная дыра, перекрытая металлической решёткой. Вода падала вниз ровной полосой.
Мы остановились у ограждения.
Платон вытащил газоанализатор, включил. Прибор коротко пикнул, экран загорелся зеленоватым светом.
– Сначала фон, – сказал он. – Держи.
Я взял прибор, подержал перед собой, пока он считал воздух. Цифры показали привычные значения, ничего необычного. Потом Платон забрал его и шагнул ближе к стволу.
Оттуда тянуло холодом. Таким, от которого зубы сжимаются. Не от погоды, а от глубины. Воздух из шахты шёл вверх слабой тягой, и его можно было ощутить даже сквозь дождь – другой запах, сырой, тяжёлый, минеральный.
Платон наклонился, поднёс прибор почти к самому проёму в решётке.
Экран мигнул, значения поползли. Сначала плавно, потом быстрее.
– Уже весело, – пробормотал он.
Загорелся жёлтый диод.
Ещё секунда – и рядом вспыхнул красный. Прибор издал протяжный писк, который тут же подхватил дождь.
– Метан растёт, – сказал Платон. – И не только он.
Писк стал чаще, выше.
Я видел, как полоски значений на экране бегут вверх, как температура чуть падает, как датчик кислорода показывает лёгкий минус.
И именно в этот момент, когда всё внимание было приковано к прибору, я почувствовал, что мы не одни.
Ощущение пришло просто: в затылок уткнулись глаза.
Я поднял взгляд.
Слева от ствола, под навесом старой ремонтной будки, в тени между двумя бетонными колоннами, стояло нечто. Точно в той зоне, куда не добивал прямой дождь. Формы у него почти не было – просто сгусток темноты, плотнее, чем вокруг. Но если смотреть дольше, начинали проступать очертания: плечи, наклон головы. Высота примерно человеческая, может, чуть выше. Оно не двигалось, не качалось, не размазывалось. И казалось, что там нет никакой материи – только провал в реальности.
Я не успел ничего сказать.
Прибор взвыл ещё громче – звук стал рваным, прерывающимся.
– Всё, хватит, – сказал Платон, резко выпрямляясь. – Назад. Сейчас может сорвать.
– Ты это видишь? – спросил я, не двигаясь.
– Потом, – отрезал он. – Быстро отсюда!
Я глянул в сторону будки ещё раз.
Пятно не исчезло. Но стало как будто менее отчётливым, распалось в дождевых струях.
Сделал шаг назад, другой.
Ноги сами ускорились.
Мы побежали.
Не рывком – так, как бегут люди, которым страшно, но которые понимают, что слишком резко дернуться тоже опасно: грунт скользкий, вокруг пустоты. Я слышал, как позади по-прежнему пищит прибор, уже где-то у Платона на груди.
Двор автобазы выскочил из дождя как знакомое укрытие. Белый бокс, ржавые машины, бетон в лужах. В открытых воротах стоял Серёга, прикуривал от старой зажигалки, прикрывая огонёк ладонью от воды.
– Ну чего там?.. – начал он.
– Газ прет, – перебил Платон, не останавливаясь. – Ствол дышит. Прибор орёт.
Серёга стряхнул сигарету в лужу, будто она обожгла ему пальцы.
– Красный?
– Краснее не бывает, – бросил Платон. – С шахтой понятно. Там бардак. Господи, кто только придумал сюда людей возвращать…
Я в это время уже искал глазами Лену.
Её не было видно ни у ворот, ни внутри. Фотосумка лежала на верстаке. Куртки нет. Каски нет.
– Лена где? – спросил я.
– Минут десять назад вышла на улицу, – ответил Серёга. – Сказала, что надо доснять что-то по автопарку, пока свет есть. Я думал, вы её по пути перехватите.
– Не перехватили, – сказал я, чувствуя, как неприятно сжимается внутри. – Куда пошла?
– Там, – Серёга махнул в сторону дальнего ряда машин.
Я вышел под дождь, щурясь. Видимость была не ахти, но глаза уже привыкли к этой серой завесе.
Лена нашлась через пару секунд.
Стояла вдалеке, на краю площадки, возле забора. Спиной к нам. Капюшон накинут, камера в руках. Вода стекала по ней, будто её выставили под душ.
– Лена! – крикнул я.
Голос тут же разнесло дождём.
Она даже не шевельнулась.
Я сделал шаг вперёд.
И в этот момент – увидел.
За её спиной, у забора, там, где только что была просто светлая полоска досок и тёмная тайга дальше, начало медленно проступать то самое. Сначала я подумал, что это ствол дерева. Потом – что это тень от чего-то за оградой. Но тень не может быть темнее самого забора, и уж точно не может двигаться не в ту сторону, куда её должен гнать ветер.
Силуэт был выше Лены.
Чуть наклонён.
Как будто смотрел ей в затылок.
– Платон, – сказал я хрипло. – Оно здесь.
Он вышел за мной под дождь, прищурился, пытаясь пробиться взглядом сквозь ливень.
Я уже собирался рвануть к Лене, но Платон схватил меня за рукав.
– Стой, – коротко сказал он. – Под ногами смотри.
Как только он это произнёс, земля под Леной повела себя так же, как в городе под Артёмом.
Трава в круге метра два в диаметре вдруг просела.
Будто кто-то снизу резко потянул.
Лена качнулась, попыталась отступить, но поздно – небольшая волна поднялась и обрушилась вниз, утащив её с собой.
Всё произошло за секунду.
Крик был – короткий, сорванный.
Потом – глухой удар снизу.
И вверх полетело всё сразу: влажная земля, камни, куски бетона, обрывки ткани. Ливень тут же размазал кровь по бетону, превратил всё в темные пятна.
Мы с Платоном невольно пригнулись. Один из фрагментов её тела с силой ударился о крыло ближайшего грузовика, оставив грязный след. Другой шлёпнулся в лужу у моих ног. Я отшатнулся.
В нос ударил тяжёлый запах – сырой, металлический. Дождь тут же начал смывать всё, но на бетонной площадке уже расползались красноватые потёки.
– Всё, – сказал Платон глухо. – Хватит.
Серёга стоял позади нас, белый как мел. Сигарета выпала у него изо рта, так и осталась валяться в воде.
– Валим, – добавил Платон. – Сейчас же.
Никто не спорил.
Никто не говорил «надо дождаться вертолёта», «надо собрать останки», «надо всё зафиксировать». Все эти правильные слова, которым нас учили, просто не находились.
До машины мы бежали втроём.
Дождь бил в лицо.
По дороге Серёга пару раз поскользнулся, один раз чуть не растянулся, но удержался. Я смотрел под ноги так, словно земля была минным полем. Любой более тёмный бугорок казался началом провала.
Наш «Патриот» стоял там же, где утром, – на краю площадки, чуть выше, среди ряда брошенных грузовиков. Колёса ушли в грязь почти по ступицу, но это было уже неважно.
Платон прыгнул за руль, я – на пассажирское, Серёга распахнул заднюю дверь.
– Быстрее! – крикнул я. – Пока нас всех не…
Договорить не успел.
Под Серёгой что-то хрустнуло.
Не громко – как ломается мокрая доска. Он вцепился руками в стойку двери, но земля под ним уже начинала проседать.
– Держись! – я попытался схватить его за рукав, но куртка поехала вниз вместе с ним.
Какая-то часть грунта состыковалась, выдержала, и провал оказался не таким глубоким, как у Лены. Серёга повис, уцепившись пальцами за край бетона, ноги болтались в пустоте.
Платон выскочил из кабины, лёг на землю, протянул руки.
– Давай, – сказал он. – Хватайся нормально. Без паники.
Серёга сопел, лицо у него было искажённым. Грязь липла к подбородку, внутрь провала уходил глухой, тяжёлый звук – будто где-то глубоко под ногами работал огромный насос.
– Тянем на счёт три, – сказал Платон. – Раз… два…
На «два» я уже тянул. Не было ни сил считать до «трёх», ни доверия к этой земле. Наскоро, рывком, мы вытаскивали его вверх, скользя сами к краю.
Грунт под моими коленями хлюпнул, треснул.
Краска на металлическом бордюре лопнула тонкой змеёй.
– Ещё! – рявкнул Платон.
Мы одновременно дёрнули.
Серёга вылетел на поверхность, ударился плечом о порог машины, выругался сквозь зубы.
Я в тот же момент оттолкнулся ногой назад, откатываясь от края, как от открытого люка.
В этот раз земля удержалась. Провал остановился. Только на краю образовалась новая трещина, по которой вода сразу побежала вниз.
– Всё, поехали, – сказал Платон, поднимаясь. – Хватит.
Мы втроём ввалились в машину. Двери хлопнули почти одновременно. Платон завёл мотор с первой попытки. Двигатель зарычал, пока ещё уверенно.
– Прорвёмся? – спросил Серёга, тяжело дыша.
– А у нас есть другой вариант? – ответил Платон.
Машину повело сразу, как только он дал газу. Грязь под колёсами была как мыло. Задок повёл в сторону, нас слегка развернуло.
Платон выровнял, дал ещё.
Колёса нашли какой-то твёрдый участок, мы с рывком выскочили на остатки старой бетонки.
Я оглянулся в боковое окно.
Автобаза осталась позади – белый бокс, ржавые чудище-грузовики, рваный двор. Над всем этим стояла тяжёлая, серая стена дождя.
И всё равно на заднем плане, на склоне, между тёмными деревьями, мне показалось, что я снова вижу ту же форму.
Не чётко.
Просто более плотную тень, чем остальные.
Она не догоняла нас, не преследовала. Просто стояла и исчезла, когда мы набрали скорость и повернули.
Дорога до трассы заняла вечность.
Местами её размыло – приходилось объезжать по обочине, пробираться между кочками. Мотор то ревел, то захлёбывался. Раз-два нас подбрасывало так, что голова ударялась о потолок. Но машина держалась.
Никто не разговаривал.
В салоне было слышно только, как шипит печка, как по стеклу бьёт вода, как глухо ухает подвеска на выбоинах. И где-то в ногах всё ещё попискивал забытый в рюкзаке газоанализатор – короткими, нервными сигналами, будто напоминая, что там, за спиной, под городом, всё продолжает дышать.
…
В Москве нас встречали уже сухие люди в чистых кабинетах.
Белые стены, стеклянные двери, кофе из машины. На стенах – графики, карты, аккуратные планы. Никакой грязи, никаких провалов, только ровные линии.
Сначала были протоколы.
Потом разбор фотографий, видео, показаний приборов.
Потом – разговоры в кабинете начальника отдела.
– То есть вы утверждаете, – медленно произнёс он, листая наш отчёт, – что два человека погибли в результате обрушения грунта и выброса газов. При том, что согласно документам, шахта законсервирована, исследована и… – он заглянул в бумагу, – признана безопасной для ограниченного пребывания.
– Я утверждаю, – спокойно сказал Платон, – что документы не соответствуют факту. Под городом – пустоты. Газ. Перекрытия сгнили. Всё держится на честном слове. Нас эта система два раза предупредила. Третий раз предупреждать не будет.
– А рассказы о каких-то… силуэтах? – поднял бровь начальник. – «Пятнах на фотографиях», «неопознанных фигурах», «ощущении чужого присутствия»? – он пролистнул несколько страниц. – Это вы тоже относите к газу и пустотам?
– Это я отношу к тому, что люди не железные, – сказал Платон. – Сутки в дороге, несколько трупов на глазах, ливень, стресс. У кого угодно начнут прыгать тени. В отчёт я попросил Лёшу этого не включать. Но он решил записать всё, как было.
На меня перевели взгляд.
– Я ничего не придумывал, – сказал я. – Всё, что мы указали, – факты. Люди погибли. Провалы были. Показания приборов у вас перед глазами.
Начальник вздохнул.
– Факты о гибели людей есть, – сказал он. – И это, безусловно, трагедия. Но есть и другая сторона. Есть заказчик. Есть ожидания по проекту. Есть деньги, в конце концов. Им нужно чёткое заключение: можно ли там работать или нет. А вы… – он стукнул пальцем по отчёту, – приносите нам историю о «живой земле», о «чём-то в дождях» и прочей мистике. Вы – инженеры, а звучите как авторы страшных рассказов.
Я промолчал.
Платон тоже.
Дальше были психиатры.
Мягкие кресла, вопросы про сон, про аппетит, про детство – будто причиной провала стала не гнилая земля, а мои комплексы. Нас гоняли по кабинетам, снимали, измеряли, просвечивали.
В конце концов вынесли вердикт:
«Острое стрессовое расстройство. Психотических симптомов не выявлено. К реальности критичны. Вменяемы.»
На заключительном разговоре начальник сказал:
– Ситуация такая. Проект нужен. Завтра сюда прилетят люди сверху. Они хотят услышать не страшилки, а рабочие предложения. Я не могу держать у себя в отделе специалистов, которые отказываются выполнять задачи. Поэтому у вас два пути. Первый – вы участвуете в повторной экспедиции. Подготовленной, с дополнительными мерами безопасности, с более широкой группой. Второй – пишете заявление по собственному. Без скандалов. Без последствий.
Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.
– Решайте. Времени у вас немного.
Платон посмотрел на него, потом на меня.
Взгляд у него был тяжёлый, усталый.
– Я своё решение, – сказал он, – ещё не принял.
Я тоже не принял.
Ночью, уже дома, в своей московской квартире, я лежал и слушал, как за окном шуршит по стеклу обычный городской дождь. Совершенно другой. Тёплый, без ветра, без пустот под ногами. Машины шуршат по асфальту, где всё просчитано, где под каждым люком – схема, а не неизвестная глубина.
В памяти снова и снова включался тот писк газоанализатора.
Лицо Артёма в городе, заранее настороженный взгляд Лены, сигарета Серёги... И тёмное пятно в дождевой завесе – неясное, ни к чему не привязанное, но упорно всплывающее в голове всякий раз, когда я закрывал глаза.
Если уйти – нас сменит кто-то другой, тот, кто не видел этого города. Для него это будут просто координаты и графики. Он пойдёт по тем же тропам.
Если остаться – однажды придётся опять открыть дверь машины и шагнуть на ту же землю, которая уже дважды показала, что не любит, когда по ней ходят.
Я не боялся призраков.
Я боялся того, что под тонким слоем бетона и травы осталась настоящая, тяжёлая пустота.
И того, что ей всё равно, кого забрать следующим.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА