— Баб, а ты правда получаешь деньги за прабабушку?
Разговор с внуком
Лёша смотрит на меня так, будто я украла у него из копилки. Двенадцать лет, голос ломается, а глаза — чужие.
— Да, Лёш. Получаю. Тысячу триста четырнадцать рублей к её пенсии. Я ухаживаю за ней два года — это по закону.
Он кивает. Отворачивается к окну.
— Папа сказал — это жадность.
В горле комок. Я меняю Лене памперсы каждые три часа, кормлю с ложки, поворачиваю ночью, чтобы не было пролежней. Она после инсульта — восемьдесят два года, не говорит, только бывает беспокойна иногда.
А я — жадная. Потому что оформила надбавку.
Ксюша сидит на диване, листает телефон. Десять лет, косички, новые кроссовки. Она подняла голову:
— А сколько это — тысяча триста?
— Меньше, чем папа тебе на карманные даёт за месяц, — говорю я.
Она моргает. Снова уткнулась в экран.
Как всё началось
Три недели назад соседка Валя встретила меня в подъезде. Увидела, как я тащу два мешка — один с памперсами, другой с продуктами. Остановилась:
— Маш, ты оформила надбавку?
— Какую?
— За уход за лежачей. Тебе положено. К пенсии свекрови добавят, но деньгами будешь распоряжаться ты.
Я поставила мешки на пол.
— Валь, серьёзно?
— Я в МФЦ работаю — знаю. Первой группы, нужен постоянный уход — полагается надбавка. Тысяча триста с копейками. Приходи, я помогу оформить.
Я пришла домой, залезла в интернет. Правда. Компенсация неработающему трудоспособному лицу, ухаживающему за человеком с первой группой.
Справка, документы, подпись.
Через месяц пришли деньги.
Я купила Лене крем от пролежней — хороший, не самый дешёвый. Восемьсот рублей. Остальные пятьсот отложила.
Никому не говорила. Зачем?
Дочь узнала
Ирка приехала в субботу. Села на кухне, налила себе кофе. Я жарила котлеты — Сережа с работы придёт голодный.
— Мам, как бабушка?
— Нормально. Пролежней нет, слава богу. Я крем новый купила.
— Дорогой?
— Восемьсот. Но хороший.
Она кивнула. Помешала ложкой в чашке. Долго помешивала.
— А ты надбавку оформила? Валя рассказала Вадиму.
Вадим — её муж. Мой зять. Я сразу поняла: сейчас начнётся.
— Да. Оформила.
Ирка замолчала. Смотрит в чашку, губы поджала.
— Вадим говорит, это неправильно.
Я выключила плиту. Повернулась к ней:
— Почему?
— Твоя свекровь — твоя обязанность. А ты получаешь деньги.
— Ира, я ухаживаю за лежачей два года. Это труд. Государство платит надбавку — по закону. Мне положено.
Она встала. Стала собирать сумку.
— Вадим считает иначе.
— А ты как считаешь?
Она застыла. Руки на ремешке сумки, взгляд в пол.
— Мам, не ссорься с ним. Пожалуйста.
Ушла.
Я осталась на кухне, смотрела на недожаренные котлеты. Подумала: она выбрала мужа.
Муж поддержал
Сережа пришёл вечером. Устал, лицо серое — на заводе аврал, работают до восьми. Он поужинал молча, потом спросил:
— Ирка была?
— Была.
— Что-то случилось?
Рассказала про надбавку. Про Вадима. Сережа вытер рот салфеткой:
— Вадька глупый. Ты правильно оформила. Это законные деньги.
— Ирка на его стороне.
— Ирка боится его. Всегда боялась.
— Сережа, а почему он так взъелся на эту надбавку?
Сережа пожал плечами:
— Вадька боится, что Ирка потом с его родителей тоже что-то потребует. У него мать скоро на пенсию, отец здоровьем не блещет. Он думает: раз ты деньги за мою маму берёшь, значит потом и Ирка за его родню возьмёт. Прецедент, понимаешь.
— Но я законно оформила...
— Маш, для него это торговля родственниками. У него в голове: семья должна бесплатно помогать. А деньги за это — как будто ты продаёшь уход за мамой.
Я молчала. Не знала, что сказать.
Он встал, пошёл к маме. Постоял в дверях, вернулся.
— Маш, ты всё правильно делаешь. Не слушай их.
Я кивнула. Но на душе тяжело.
Зять пришёл с внуками
Через неделю они приехали втроём — Вадим, Лёша, Ксюша. Ирка осталась дома. Сказала — не в настроении.
Я пекла блины. Внуки сразу побежали на кухню, Вадим за ними. Снял куртку, повесил на стул. Прошёл в комнату, где лежит свекровь. Постоял в дверях. Вышел, сел за стол.
Лёша уже ел, Ксюша намазывала блин вареньем.
— Мария Владимировна, — сказал Вадим.
Голос спокойный, но я почувствовала — сейчас что-то будет.
— Да?
— Я слышал, вы оформили надбавку за уход.
Дети подняли головы.
— Да.
— Сколько?
— Тысяча триста четырнадцать рублей.
Вадим кивнул. Посмотрел на детей:
— Вот видите. Бабушка получает надбавку за то, что ухаживает за прабабушкой.
Тишина. Лёша жуёт блин, смотрит на меня. Ксюша моргает.
— Это деньги государственные, — добавил Вадим. — За уход. Правильно я понимаю?
— Правильно.
Он встал:
— Лёха, Ксюш, пошли. Мама ждёт.
Лёша соскочил со стула. Ксюша взяла блин с собой. Вадим надел куртку, не попрощался.
Я осталась на кухне. Стопка блинов остыла.
Дочь отдалилась
На следующий день позвонила Ирка.
— Мам, Лёша спросил про надбавку.
— Знаю. Вадим сказал при них.
— Он просто объяснил детям.
— Объяснил что? Что я жадная?
Пауза. Слышу, как она дышит в трубку.
— Он так не говорил.
— Ир, он назвал меня жадной. Перед тобой. А теперь настраивает детей.
— Мам, не начинай. Я устала.
Она отключилась.
Я сидела с телефоном в руке. Думала: у меня одна дочь. Одна.
Внуки изменились
Прошло три недели. Внуки приезжали два раза — с Вадимом, без Ирки. Лёша молчал, смотрел в телефон. Ксюша была как обычно — болтливая, весёлая.
Но когда я предложила ей пирожное, она спросила:
— Баба, а ты на эти деньги покупаешь?
— На какие?
— Ну, которые за прабабушку.
— Ксюш, я покупаю на свою пенсию. А надбавка идёт на памперсы и лекарства для прабабушки.
Она кивнула. Съела пирожное.
Перед уходом Лёша подошёл, обнял быстро. Прошептал:
— Прости, баб.
Я не успела ответить — он уже выбежал в коридор.
Ночной расчёт
Вчера свекровь начала звать ночью. Громко, беспокойно. Я вскочила, включила свет. Лена лежит, глаза открыты, смотрит в потолок.
Я поменяла бельё, повернула на другой бок, погладила по руке:
— Елена Павловна, всё хорошо. Спите.
Она затихла.
Я вернулась в постель, посмотрела на телефон — три часа ночи. Сережа храпит.
Открыла калькулятор.
1314 рублей разделила на тридцать дней. Вышло 43 рубля 80 копеек в день.
Меньше, чем проезд в автобусе.
Встреча с соседкой
Сегодня утром встретила Валю в подъезде. Она несла сумки из магазина, поставила их на ступеньку:
— Маш, как дела?
— Нормально.
— А внуки? Давно не видела их у тебя.
— Редко приезжают.
Валя вздохнула. Посмотрела на меня:
— Из-за надбавки?
Я кивнула.
— Знаешь, я бы на твоём месте не оформляла. Семья дороже.
Я поднялась домой. Зашла к свекрови. Она лежит, смотрит в потолок. Не говорит, только моргает иногда.
Села рядом, взяла её за руку:
— Елена Павловна, ты бы как поступила?
Она молчит. Рука тёплая, слабая.
Цена правды
Я сижу, думаю: может, правда не надо было?
1314 рублей — это ничего. Меньше, чем уборщица за день получает.
Но теперь я — жадная бабка. Для зятя, для дочери, для внуков.
Для своей семьи.
Ирка звонит теперь раз в две недели. Коротко, дежурно: "Как дела? Нормально. Ладно, мам, я побежала". Раньше каждый день звонила. Могли час проговорить.
Внуки приезжают с Вадимом. Сидят тихо, едят быстро, уходят. Лёша иногда смотрит на меня — виновато как-то.
А Ксюша вчера спросила:
— Баб, а когда прабабушка... ну, когда ты перестанешь получать?
Я не ответила. Не смогла.
Сережа говорит — забей. Говорит, Вадим - не умный, Ирка под каблуком. Говорит, внуки вырастут — поймут.
Но мне от этого не легче.
Я продолжаю ухаживать. Получаю надбавку. Покупаю памперсы, крем, лекарства. Откладываю остатки — сто-двести рублей в месяц. На что — не знаю.
Может, молчать надо было?
Если вы хоть раз ухаживали за лежачими - подпишитесь. Чтобы не пропустить продолжение.