Когда Алена была маленькой, ее родители развелись. Ей тогда было всего 5 лет, и два года перед разводом ее родители часто ссорились. Она плакала, а ей говорили: «Не реви, и так проблемы». И она старалась сдерживать свои слезы, свои чувства. Тогда, будучи маленькой, она решила, что из-за ее слез папа ушел из семьи. Она сильно винила себя за это.
Потом, конечно, все это забылось, а привычка сдерживать чувства во что бы то ни стало осталась.
Алена выросла — стала очень серьезной женщиной, спокойной, рассудительной и в чем-то даже циничной.
Её муж тоже не любил проявлять чувства, он был молчаливым, суровым, и Алену это очень устраивало.
Не устраивала ее только его мама - Валентина Ивановна. Свекровь была очень нервной женщиной, чуть что — плакала, очень переживала за сына, старалась как могла заботиться о молодой семье. А Алену это раздражало невероятно. Её муж Сергей часто приглашал маму на обед в субботу. И Алёна уже в пятницу, заранее злилась. Ходила по дому, роняла все и злилась, злилась:
«Ну сколько можно, будет опять спрашивать, когда дети! Будет жаловаться, будет рассказывать о детстве. Будет плакать о том, что стареет и слабеет. Испортит же все выходные! Опять будет совать эти пирожки. Как будто еды в доме нет».
А потом Алена злилась уже на себя за эту злость. И она часто плохо спала эту ночь с пятницы на субботу.
И так ей это надоело, так она измучалась, что, как-то засыпая в пятницу, пожелала изо всех сил, чтобы нашелся выход, чтобы ей стало легче, потому что своего мужа она любила и совсем не хотела разрушать семью из-за своей злости.
И ей приснился сон.
Она идет вдоль реки по обрывистому берегу — впереди идут ее родители, взявшись за руки, а позади нее ее свекровь, только сильно моложе, еще девочка. Родители увлечены разговором, а свекровь идет и хнычет, она натерла ногу, ей припекло солнце, и она начинает хныкать всё сильнее, уже начинает плакать — Алена оборачивается и шикает на нее:
«Не смей плакать!
Иначе они бросят нас, разлюбят, и мы пропадем».
Алена в страхе оборачивается обратно, смотрит на родителей — а они, как ни в чем не бывало, идут дальше, и она облегченно выдыхает.
Скоро показался дом, к которому они идут, там стоит Сергей на пороге, и Алена, улыбаясь, машет ему рукой. Она сама очень устала, идти тяжело, как сквозь воду, но она все равно улыбается.
Вдруг Валентина Ивановна сзади подворачивает ногу и разражается громким плачем!
Она хватает Алену за волосы, и Алена, не сдержавшись, вскрикивает от боли. Внезапные слезы льются из глаз, и она утирает их в ужасе от своих эмоций. Она смотрит на родителей впереди и видит, как они оборачиваются, смотрят на нее равнодушно и даже с долей отвращения, а потом и Сергей недовольно сдвигает брови и кривит губы. Они все трое заходят в дом, дверь захлопывается. И Алена понимает, что ее в дом не пустят. Она подбегает к двери и, уже не сдерживаясь, рыдает и стучит в закрытую дверь, но дверь не открывается.
Алена проснулась в слезах. Быстро убежала в ванную, удивляясь самой себе, ведь не плакала много лет. И там, умываясь, вспомнила весь свой сон. Он казался настолько реальным, она до сих пор чувствовала запах реки и слышала лесных птиц. И ей было так больно и горько от того, что ее бросили самые любимые люди за ее слезы.
Весь последующий день для нее прошел как в тумане. Она думала, вспоминала, ей открывались одна за другой сценки из прошлого:
- вот она глубоко порезала руку, но не сказала маме, а прятала порез под рукавом, показала только бабушке.
- вот, её бросил парень, когда она не сдержала слез от его обидных слов. Он сказал ей тогда, что выбрал её как раз за то, что она не истеричка, как другие, а оказалось, она еще и лгунья.
- Как на работе ей выдавали самых агрессивных и хамоватых клиентов. Она никогда не плакала и не отказывалась работать с ними, даже несмотря на то, что они могли грубо с ней разговаривать. За это Алену ценило начальство, но работа была очень стрессовой.
- Вспомнила, как сильно болело в груди, когда первая беременность закончилась неудачно. Но она молчала. Никому не жаловалась и не плакала.
В тот вечер она попробовала выкинуть все это из головы — но утром воспоминания нахлынули с новой силой.
Всю следующую неделю, как бы она не старалась, она не могла от них избавиться. И в конце недели, Алена сорвалась.
Клиент принимая отчеты, как обычно ехидно комментировал: «Женщина должна сидеть дома, куда с куриными мозгами в бизнес! Вот и ваша компания — присылает фифу, серьезные вопросы обсуждать».
Обычно Алёна игнорировала все подобные реплики и продолжала строго по делу. А тут вдруг что-то в ней воспротивилось.
«Александр Степанович! — мы с вами работаем уже 4 года по вашей фирме. Мне неприятно такое отношение ко мне, и я тоже человек. Прекращайте так меня называть, я вам не фифа!»
В конце слова «фифа» ее голос даже сорвался на фальцет, и она бросила отчет на стол перед клиентом и ушла.
Ехала домой, каждую минуту ожидая гневного звонка от начальства. Так и не дождалась и, зайдя в пустой дом, села на пуфик в прихожей, даже не раздеваясь, и расплакалась.
А потом взяла телефон и набрала отцу.
Они общались очень редко, только на праздники дежурно поздравляли друг друга.
А тут она, не скрывая слез проговорила в трубку, едва он снял:
— Пап, привет… я тебя очень прошу, расскажи мне, вы с мамой развелись из-за меня? Ты ушёл, потому что я много плакала? Я шумела и мешала тебе? Мне надо знать!
В трубке повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Алёна слышала, как перехватывает дыхание на том конце провода.
— Леночка… — голос отца, всегда такой твёрдый, вдруг дрогнул и сорвался. — Господи… Да нет же, нет, дочка. При чём тут ты? Я тогда был молодой, с мамой твоей мы никак не могли найти общий язык, мне встретилась другая женщина, с которой мы полюбили друг-друга. Я ушел, и сейчас уже понимаю, что хоть и помогал деньгами, но тебя подвёл. Прости меня!
Что у тебя случилось? Давай я приеду!
Она не помнила, сколько просидела на том пуфике в прихожей, слушая, как отец, сбиваясь и путаясь, впервые говорил с ней не как с успешной взрослой женщиной, а как с той маленькой девочкой. Он просил прощения. Он говорил, что её слёзы были тогда нормальными, что она никогда не была истеричным ребенком. И что его уход — это его вина, а не её.
Когда она положила трубку, слёз уже не было. Голова болела, глаза опухли, но ей казалось, что с неё упал огромный камень, который она носила с собой всё это время. Она легла спать, и всю ночь собирала во сне ромашки, а потом занесла в тот самый дом и поставила на стол в вазу. И дверь была открыта.
На следующий день раздался звонок с работы, Алёна похолодела, готовясь к выговору или увольнению. А начальник, обычно сухой и прагматичный, внезапно тепло и мягко сказал:
— Алена, этот клиент, Александр Степанович… Он сам позвонил. Извинился. Сказал, что был не прав, и попросил, чтобы с ним работали только вы. Говорит, вы — единственный человек, которому он доверяет в нашей фирме.
Алёна, поблагодарила, повесила трубку и улыбнулась. Гроза миновала.
В субботу, когда Сергей поехал за мамой, Алена друг поняла, что она не злится. Она стояла на кухне, и даже радовалась своей гостье. Когда дверь открылась и на пороге появилась её свекровь, с тем самым злополучным контейнером пирожков, Алена посмотрела на неё и вдруг увидела не назойливую старушку, а ту самую девочку из своего сна — испуганную, неуверенную, которая просто не умела по-другому просить любви.
— Валентина Ивановна, — тихо сказала Алена, прежде чем та успела что-то произнести. — Спасибо, что приехали. И… спасибо за пирожки. Я знаю, это ваша забота.
Алена подошла к ней, взяла контейнер и неожиданно для себя самой обняла эту нелюбимую, раздражающую её женщину. Та застыла в недоумении, а потом её плечи дрогнули, и она тихо, по-старушечьи, всхлипнула.
— Я просто… так переживаю за вас, — выдохнула она. — Хочется помочь, а я не знаю как…
— Я знаю, — прошептала Алена, гладя её по спине. — Я теперь знаю.
В тот вечер они впервые сидели за одним столом без тягостного напряжения. Сергей с удивлением смотрел на них. Алена не злилась. Она смеялась над шутками, грустила и сочувствовала, утешала, и тоже, рассказывала что-то грустное.
А на следующей неделе Алёна пригласила на субботний обед своего отца, а ещё через неделю маму.
Она не стала истеричкой, годы сдержанности никуда не делись, и она могла по прежнему стойко выдерживать неприятности. Но теперь она не боялась показать свои эмоции. И делала это, тогда, когда чувствовала, что это необходимо.
Дверь в тот самый дом из сна теперь была для неё всегда открыта. Потому что ключ от неё Алёна нашла внутри себя, не в силе, а в своей собственной, выстраданной и наконец-то разрешённой слабости.