Перед смертью я впала в кому.
Сначала было облегчение. Боль ушла, слабость, гнев, злость – все растворилось, как поваренная соль в стакане с тёплой водой.
Мне стало так просто, что я оттолкнулась от своего тела, как от поверхности батута и взлетела на подоконник.
Дети во сне летают. Взрослые – падают.
Я была взрослой и дальше подоконника не улетела. Окно было плотно закрыто, чтобы я не смогла сбежать от своего тела, за которое отчаянно внизу боролись врачи. Они светились, кричали, закрывали обзор на то, что еще недавно было лет тюрьмой.
Раньше, думая об смерти и беспомощности, я волновалась предстать перед чужими людьми в неприглядном виде. В несвежих трусах, например. А сейчас, глядя на себя со стороны, я любовалась, удивляясь, какая я, оказывается, была красивая. Мне нравилось все, что раздражало при жизни. Вот бы сейчас меня увидел муж. Вот бы посмотрел, как при знакомстве. Я скучала по его восхищению. Сейчас его чувство перевалилось за пределы физического. А женщине иногда и так надо. Даже если она в коме.
Он пришел. Не знаю, сколько времени прошло. Иногда картинки, которые крутил для мня, своего единственного зрителя, реальный мир, сменяли друг друга медленнее, потом крутились быстрее, точно я случайно садилась на пульт.
Он пришел, как только ему разрешили попрощаться.
Иногда я отключилась от происходящего в палате, ныряя в воспоминания. Клочками, как маленькие острова в океане, торчали они на поверхности, а я плавала между ними, но остаться подольше ни на одном не могла.
Это были хорошие тёплые воспоминания. Если бы я чувствовала свое тело, тот непременно в желудке стало бы сладко.
Интересно, это что же, я прожила безгрешную жизнь, что хорошо о ней думать теперь на пороге другой формы существования? Без сожаления, но с предвкушением: а что же будет дальше?
Муж не заметил моей красоты. Он плакал, держал мою руку. Жаль, я не слышала ни слова. Обидно, что не чувствовала его прикосновений. Я даже попыталась втиснуться обратно в свое тело, но оказалось, что пока я сидела на подоконнике, оно стало мне мало – жало в груди, в лице, в сердце.
При жизни мы с мужем часто спорили о смерти. Он не верил, что потом что-то есть.
-Нас просто съедят черви.
Легко так говорить, когда эти черви едят какого-нибудь Тутанхамона. А когда того, кто по утрам гладил твою бороду и смотрел так, что сердце плавилось от счастья?
- Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?
-Знаю.
-А ты меня?
-Угу.
Что же ты теперь скажешь? Неужели не захочешь, чтобы однажды наши Вселенные снова пересеклись? Неужели ради своего упрямства окажешься от радости узнавания друг друга?
Жалеешь, что говорил «угу»? А я говорила, что так и будет. А ты злился.
-Ты всех нас всех переживешь еще.
Извини. Не вышло.
И теперь, что скажешь? Ну, ну, думай быстрее!
Я не слышала, что ты говоришь, но вижу – веришь, надеешься, ждёшь. Уже не чуда – чуда не будет, я умру через день или два, тело закроют простыней, зафиксируют в журнале время смерти.
А ты подойдёшь к закрытому окну в пустой палате, откроешь створки, выпуская меня на волю, скажешь:
-Я люблю тебя. До встречи.