Стоит назвать имя Инны Ульяновой — и в воздухе будто вспыхивает одна-единственная интонация, та самая, «покровская»: строгая, ехидная, уверенная в своей правоте Маргарита Павловна. Герой эпохи, фильм на цитаты, и вот уже десятилетиями именно этим голосом естественно вспоминается она — женщина, про которую будто всё было ясно. На экране — идеальная стервозность, в жизни — артистка с трудным характером и слишком яркой биографией, чтобы уложиться в привычный набор штампов о советских актрисах.
Ульянова не была легендой с мраморного постамента. Никакого сияния иконы — только живой человек, в котором соседствовали талант, упрямство, детская ранимость, роскошь, одиночество и странная внутренняя свобода, которую многие не могли ей простить. Её судьба складывалась как черновик — без гладких линий, с разрывами, переменами, недописанными сценами. И, возможно, поэтому в ней так сильно ощущается правда: непарадная, неровная, почти болезненная.
Парадокс в том, что её звезда взошла стремительно — и погасла так же быстро. «Покровские ворота» подарили ей то, о чём мечтают десятилетиями: всенародное внимание, смех, узнавание на улицах. Но кино почему-то не захотело развивать эту удачу. Волна успеха промчалась мимо неё, как фейерверк, который все обсуждают одну ночь, а утром уже ищут новый повод для восхищения.
Вторая волна пришла не из кино — из рекламы чистящего средства. Да, для актрисы масштаба Ульяновой звучит неожиданно. Но именно эти несколько секунд на экране, где Инна Ивановна появлялась с фирменной ироничной улыбкой, сделали её опять востребованной. Телезрители смеялись, запоминали, цитировали. Она приняла этот успех легко и без кокетства, будто зная, что внимание публики — вещь капризная, и спорить с ней бессмысленно.
В театре же, где по идее и должен был бы раскрыться её талант, всё складывалось куда сложнее. В труппе Таганки она прожила больше тридцати лет — и за всё время так и не стала ведущей актрисой. Любимов не видел в ней звезды сцены. И она не мерцала: просто работала, играла, стояла в кордебалете спектаклей, не жаловалась. Тридцать лет — это срок, за который можно вырастить поколение. Она же вырастила терпение. И осталась в этом театре до конца, будто обязана была довести до финала что-то, что не случилось в молодости.
Коллеги относились к ней непросто. В советском коллективе актриса, приехавшая не из коммуналки, а из семьи замминистра, автоматически оказывалась чужой. Не потому, что делала что-то не так. А потому, что её образ жизни выбивался из привычной драматургии театрального быта. Она не стояла в очереди за сапогами, не делила с соседкой по комнате кипятильник, не ждала получки. Могла появиться в роскошной одежде — и раздражала этим неосознанно, просто фактом своего существования. Зависть — короткое слово, но длинная тень.
А тень становилась только гуще, когда она вышла замуж за Бориса Голдаева. Отец подарил молодой семье двухкомнатную квартиру в центре. Казалось бы — счастье. На деле — брак, который продержался лишь два года. И если верить Борису, продержался бы меньше, если бы это зависело от него.
Голдаев потом рассказывал, что женился почти из вежливости. Ульянова — из любви. Слишком честный контраст, из тех, что ранят особенно глубоко. Он говорил об её эгоизме, о том, что жить с ней «невозможно», что театр значил для неё больше семьи. Слова резкие, оголённые, будто сказанные с холодной дистанции. Но в них угадывалось что-то ещё — страх перед женщиной, которая не пыталась быть удобной.
После развода Ульянова будто потеряла внутренний свет. Весёлая девушка, какая была до брака, ушла из её собственной жизни — и не вернулась. Она не стала заводить новую семью, не родила детей. Друзья рассказывали о романах, о якобы бурной любви с французским лётчиком, о поклонниках, которые якобы падали штабелями. А бывший муж утверждал: всё придумано. Не из тщеславия — от одиночества.
И прав был тот, кто заметил: одиночество делает людей рассказчиками собственной мифологии. Одни пишут книги. Другие — истории, которые продают журналистам.
Когда отец умер, её мир сделал неприятный щелчок, будто из механизма вдруг выпало главное колесо. Финансовая подушка исчезла мгновенно, и роскошная московская квартира из символа стабильности превратилась в балласт. Ульянова сдала её, переселившись к матери — уже больной, хрупкой, нуждающейся в постоянном наблюдении. Смена декораций не пугала, но то, что она увидела дома, — да.
Деменция подкрадывается без предупреждения: сначала легкая рассеянность, потом забытые ключи, перепутанные даты. Но очень быстро болезнь перешла от «мелких тревог» к угрозе жизни. Мать могла уронить на себя кастрюлю, порезаться, уйти из дома, оставить включённый газ. Дочь, ещё недавно окруженная вниманием публики, теперь прятала ножи и забирала с собой газовый ключ, уезжая на гастроли. Парадокс: на сцене она играла уверенных женщин, а дома жила в режиме тревожного караула.
Нанять сиделку было не на что. Работа в театре приносила копейки, эпизоды в кино — символические суммы. Чтобы выглядеть достойно и просто покупать продукты, приходилось разъезжать по стране с антрепризами. Поезда, гостиницы, чужие сцены — её ежедневность. Она бежала в гастроли как в спасение и одновременно понимала: чем дольше уезжает, тем опаснее оставляет мать одну.
В какой-то момент стало ясно — одна она не справится. Решение отправить мать в геронтопсихиатрический интернат принято не сердцем, а реальностью. И всё же это был удар. Люди часто осуждают такие решения, особенно если ничего не знают о деменции. Но Ульянова жила внутри этой болезни, каждый день видела, как близкий человек исчезает в собственном сознании. И в какой-то момент поняла: если не отдать в специализированный уход, погибнут обе.
Но цена за это решение оказалась выше, чем она могла предположить.
Оставшись в пустой квартире, где больше никто не ждал её возвращения, она словно провалилась в беззвучную яму. Театр — холодная утешительница. Публика любит на расстоянии. Коллеги сочувствуют ровно столько, сколько позволяет рабочий график. А по вечерам вместо голоса матери — тишина. И эта тишина начала требовать заполнения.
Пить она начала задолго до этого — чуть-чуть, «чтобы расслабиться», «чтобы после спектакля заснуть». Почти ритуально. Но теперь эти ритуалы превратились в привычку, а привычка в спасательный круг. Мир требовал от неё устойчивости, а она устала держаться. Алкоголь сначала поддакивал, обещая облегчение, а потом предал, как все дешёвые союзники.
Сначала соседи просто замечали, что актриса стала тише, реже выходит, иногда путается в словах. Потом тревога стала другой: громкие разговоры, странные тени, подозрения, что кто-то ходит по квартире. В 2001 году всё кончилось плохо и быстро.
В ту ночь соседка по подъезду увидела Ульянову, спускающуюся вниз… без одежды. Глаза — расширенные, испуганные. Голос — дрожащий: «У меня в комнате трое мужчин. Один в шкафу, двое у стола». Они поднялись вместе. И увидели пустоту. Тишину. И следы галлюцинаций, которые не лечат разговорами.
Психиатрическая скорая не приезжает по вызову соседей — только родственники или милиция. Пришлось звать дежурного из отделения. Увезли её в психбольницу с диагнозом, от которого мороз по коже: алкогольный галлюциноз, органическое поражение мозга.
Для тех, кто считал её образцом интеллигентной актрисы, это было невыносимо. Но болезнь редко выбирает жертв по заслугам или ролям. Внутри любой славы всегда есть обычный человек, который устает, ломается, падает. И никто не подсказывает, как именно правильно подниматься.
После психиатрической больницы она вышла несломленной — скорее, оглушённой. Мир вокруг стал тише, будто кто-то убавил громкость. Она возвращалась домой словно в пустыню, где каждый шаг отдавался эхом. Театр всё ещё был рядом, но уже как старый знакомый, с которым разговаривают из вежливости. На сцену она выходила механически, без той искры, что когда-то делала её роли живыми, даже если роль была маленькой.
Соседи говорили: она держалась. То есть — пыталась. Периодами не пила, приводила себя в порядок, снова ездила по стране с антрепризами. Но всё это выглядело как попытка догнать уходящий поезд. Она словно бросалась за жизнью, которая постепенно выскальзывала из рук.
Коллеги, вспоминая её последние годы, говорят одно и то же: одиночество её съело. Не карьера, не зависть, не неудачный брак — именно одиночество. Ведь когда уходит последняя близкая фигура, та, которая знала тебя всю жизнь, внутри образуется вакуум. Её мать, даже больная, была этим якорем. А когда и этот якорь исчез, Инна Ивановна осталась одна в своей собственной биографии, которая никак не хотела складываться в счастливый финал.
Ходили легенды о её любовных романах — слишком яркие, чтобы в них верилось. Как правило, это истории «из тех, что красиво звучат в интервью»: французский лётчик, известные мужчины, тайные встречи. Но бывший муж утверждал: всё это фантазии. И возможно, он был прав. Человек может придумывать себе любовь, чтобы не чувствовать пустоту в углу собственной комнаты.
Зная её судьбу, легко скатиться в нравоучения, но в её истории нет места морали. Только горькая закономерность: талант не всегда спасает людей. Иногда он лишь делает падение заметнее.
Когда она умерла, диагноза никто не скрывал. Цирроз печени. Сухая формулировка, за которой скрывалась долгая, изматывающая борьба. Голдаев сказал тогда короткую фразу, которая оказалась страшнее всех подробностей: «Одиночество её погубило».
И, возможно, это самая точная точка в её судьбе. Не роли, не брак, не отношения с коллегами, не характер — именно одиночество. Человек, который много лет заставлял страну смеяться одной лишь интонацией, остался без тех, кто мог бы засмеяться рядом.
Но в этом есть и странная справедливость. Ульянова никогда не была «иконой». Она не стремилась украсить собой эпоху. Она жила, как умела — со своими слабостями, ошибками, упрямством, попытками держаться и честной человеческой болью.
Сегодня о ней вспоминают, как о женщине с яркой, трудной, некрасивой, но настоящей судьбой. В ней было меньше глянца, чем хотелось бы поклонникам, и больше правды, чем готов был выдержать зритель.
Её не спасли ни таланты, ни связи, ни театр, ни единственный фильм, который дал ей народную славу. Но, может быть, дело не в спасении.
Может быть, её жизнь — это напоминание о том, что за каждым узнаваемым лицом стоит человек, который тоже ищет своё место и не всегда его находит.
Однажды один режиссёр сказал фразу, которая странно подходит к Инне Ульяновой: «Некоторые актёры играют так, будто доказывают миру, что живут». Она жила именно так — через сцену, через роли, через выдуманные истории о поклонниках, через нервную, но честную попытку держаться на поверхности.
Её путь не получился триумфальным, зато остался правдивым. В нём не было правильных поворотов, зато было человеческое: смех, страх, упрямство, слабость, поиск любви и неизбежная усталость. Может быть, поэтому её героиня из «Покровских ворот» пережила десятилетия — в этой интонации иронии и силы, которую зрители до сих пор узнают вслепую.
Память о ней держится не на успехе, а на ощущении настоящести. Она не стала большой звездой, но стала частью памяти о времени, когда талант мог проявляться в одной роли — и этого было достаточно, чтобы остаться.
Что вы думаете: можно ли считать судьбу Ульяновой трагедией, или она прожила жизнь так, как выбирала сама?