Восемь лет — это не срок. Это геологическая эра. Это слой породы, под которым похоронен целый континент чувств. Я провалилась в него, как в кроличью нору, наткнувшись на папку с пометкой «Архив». Не статья была мне нужна, а случайная справка. Но пыль на файлах обернулась маревом, и я погрузилась в мир, созданный моей же рукой.
Листки, блокноты, главы незавершенных романов. И навязчивый, вибрирующий на одной ноте вопрос, вырывавшийся из горла шепотом: «Это правда писала я?»
А следом — более жгучий: Куда все это делось?
Мысли, выстроенные в такие ясные и дерзкие параграфы. Слова, которые резали стеклом и заживляли раны. Лаконизм, который был не скупостью, а концентрацией, подобной алмазу. Я пыталась найти ответ в привычных мантрах самопомощи: «Спроси у себя из будущего, она знает всё». Но психология предлагает и другой, более горький взгляд. Не будущее было моей проблемой. Проблемой было прошлое.
Я не хуже. Не лучше. Сейчас я — другая. И, перелистывая те страницы, я с ужасом и восторгом осознавала, что читаю дневник незнакомки. Какая-то другая я в какой-то другой вселенной. И в этой вселенной — иные законы физики души.
Тогда, восемь лет назад, я считала то время «переходным периодом». Тяжелым, неудобным, сырым черновиком перед чистовой версией жизни. Я, как и многие, была заложницей концепции «возможного я» (possible selves), описанной психологами Хейзел Маркус и Паулой Нуриус. Мы живем в погоне за призраком своего идеального «я» из грядущего, презирая «я» нынешнее за его несовершенство. Мы верим, что настоящее — это лишь трамплин, а не дом.
Но оглядываясь назад, я увидела не трамплин. Я увидела законченную, самодостаточную и поразительно целостную вселенную. Ее срок жизни — два года. Два года, которые сегодня кажутся не этапом, а отдельной, ярко прожитой жизнью. Как те новогодние шары со снегом: за стеклом — свой микрокосм, свой буран, своя магия. Его можно поставить на полку, любоваться им, осознавать: красота заключена в этой самой целостности.
И вот я прибываю к осознанию, тихому и оглушительному. Я не ценила ту, кем была. Моя привычка к самокритике, это вечное стремление стать «лучшей версией себя», сыграло со мной злую шутку. Оно не улучшило меня. Оно — стерло ту версию, которая уже была. Ту, что так круто выражала мысли на бумаге. Страхи, иллюзии, гонка за идеальным завтра — они не закалили меня. Они надели на ту девушку шапку невидимку, а потом спрятали ее в чулане, от которого я сегодняшняя в диком восторге. Я хочу читать ее тексты и быть ее самым преданным фанатом.
И это не метафора. Перечитывая заметки, я не просто вспоминала. Я возвращалась. Я оказалась во всех тех декорациях: ощутила шершавость стула в кафе, услышала отдаленный гул трамвая, вдохнула запах осенней сырости, смешанный с ароматом кофе. Мое тело, этот верный хранитель памяти, снова проживало те эмоции — порыв надежды, укол тоски, сладость предвкушения. Психологи назвали бы это «эпизодической автобиографической памятью», оживленной мощным стимулом. Но для меня это было воскрешение.
Я хочу с ней дружить. Я хочу ее найти.
Это не значит, что я пишу хуже или лучше сейчас. Это значит, что я делаю это иначе. Тот голос, тот стиль, та вселенная — они были настоящими. Они были целыми. И, возможно, главный урок не в том, чтобы вернуть их, а в том, чтобы наконец-то признать: мы не путь к себе. Мы — уже случившаяся, длящаяся и многоголосая история. И некоторые ее главы настолько прекрасны, что заслуживают не переписывания, а благоговейного, тихого чтения. Сейчас. Пока не поздно.