Наш самолет уходит в ночь. Уходит от солнца, плавающего низко в желе облаков. Нас четыреста или около того. Мы пассажиры. Четыре часа мы будем плечом к плечу спать, думать, разговаривать, читать, впихивать в себя скудный аэрофлотовский ужин. Мы разные. Нам плохо вместе, несовместимо. И мы отгораживаемся от соседнего кресла книгой, или газетой, закрытыми глазами, разговором. Самолетный разговор - это тоже стена.
- В прошлом году крышу на даче перекрыл. Цены конечно...
- Да, все дорожает.
А в глазах у обоих пустота, и говорить не о чем, лучше молчать.
- Дочка говорит : "Прилетай", и не знаю уж чего там у них...
- Да, дочка это святое, маленькие дети - маленькие проблемы...
И глаза внутрь. И волнует только свое. То, что болит. То, что внутри.
За многослойными тонкими стенами минус пятьдесят по Цельсию. Там рождаются облака. Мы не видим их рождения, потому что уже влетели в ночь. Мы видим звезды. Они не ближе, чем с земли. Может быть засчет двойных стенок иллюминаторов, а возможно высота в десять тысяч метров просто ничтожна для звезд. Для нас эта высота огромна. Мы не представляем себе что такое десять километров вверх. Даже не пытаемся. У нас другие заботы.
- Скоро будут кормить?
- Где-то через полчаса, я думаю.
- Черт, долго еще...
Лететь, особенно одному, особенно, когда не спится, утомительно. Книга надоедает. Свыкшись с мыслью, что самолет - это быстро, ты уже там, на земле. Говоришь с кем-то, касаешься чьей-то руки, и не только, радуешься, что вот, вернулся. А, очнувшись, в полуоткинутом назад кресле, тоскливо смотришь на соседа, который уснул сразу, как только убрали трапы, и проснется, наверное, во время посадки.
То что снаружи воздух - ерунда, конечно. Воздуха там нет, практически. Дышать там нельзя. А в самолете можно. Четыреста человек дышат маленьким кусочком атмосферы, заключенном в алюминиевую скорлупу.
По стеклу иллюминатора, с той стороны, где минус пятьдесят, ходит муха. Большая, изумрудно зеленая. Остановившись, она начинает тереть лапкой о лапку. Так говорят глухонемые. Я пытаюсь понять что хочет сказать мне муха. Это трудно. Движения мушиных лапок слишком быстро, наш разум слишком по разному устроен.
Но, наконец, я понимаю :
Аэрофлот обманывает нас. За многослойной броней лайнера тепло. Воздух свеж и тонок. В глубине облаков текут чистые ручьи и яблоки падают в них, и рыба медленно идет на нерест. Это мир, который давно освоили птицы и насекомые. Это мир первобытной борьбы и радости. В облачных дебрях заросли дикой малины пахнут золотом солнца, созревшим в густо бардовых ягодах. На облачных лугах пасутся кони с изящными рудиментарными крыльями за спиной. И цветет клевер. И пчелы собирают в дупла тяжелое и сладкое...
Я задремал, наверное. Конечно, никакой мухи на стекле нет. Самолет идет на посадку. Где-то впереди, похоже в первом салоне, тонко и назойливо плачет ребенок. Полная немолодая стюардесса хмуро проверяет, все ли пристегнули ремни.
Я тоже хочу пристегнутся. Мы уже входим в облака, и, взглянув в темный иллюминатор, я вдруг вижу маленький зеленый лист, прилипший к стеклу.
Книга падает с моих колен, пока я встаю. Падает долго. Так же долго и медленно неумелые руки мои, а затем плечи и голова проходят сквозь двойные стекла иллюминатора.