Предыдущая часть:
Саша видела этот чулан — тёмная каморка, заваленная хламом, паутина в углах, — и от страха замолчала, проглотила обиду. На следующий день её потащили на рынок — шумный, вонючий, полный толпы и гама. Мама никогда не брала её в такие места, только в чистые магазины с полками игрушек. Здесь же всё пугало: машины сигналят, люди толкаются, кто-то орёт матом, кто-то хохочет. Слёзы навернулись, но девочка вспомнила чулан и вытерла глаза рукавом.
Опекун, коренастый мужик с седыми висками, оглядел её и буркнул:
— Петь-то умеешь, Саня?
— Что? — не поняла она, сердце заколотилось.
— Петь, говорю! Нам ж тебя кормить с чего-то надо, на какие шиши? Стой тут у коробки этой и пой что-нибудь. Может, милостыню кинут прохожие.
— Денежку? За пение? — переспросила Саша, и голос её сел от волнения.
— А то! Ты чё, дура тупая? Давай, пой, не тяни!
Девочка вспомнила песенку про скворца на ветке — тот грустит по дому, тоскует по небу. Голосок у неё был чистый, звонкий, она запела тихо-тихо, но потом разошлась. Прохожие оборачивались, кто-то улыбался, кто-то качал головой, но монетки посыпались в коробку — сначала одна, потом другая, потом и купюры мелькнули. Опекун прятался за ларьком, потирал руки, «мама» косилась на полицию, готовая дать дёру. Когда Саша охрипла и села, обессилев, они собрали улов.
— Молодец, Саня, куш неплохой! Завтра на другой базар рванём, — похвалил опекун, хлопнув по плечу.
— А в садик когда? Мне же к школе готовиться, — пробормотала она, но «мама» фыркнула и шлёпнула по губам ладонью.
— Эй, болтушка! К садику? Дома посидишь, полезнее. А то, гляди, постоять за себя научишься, если что.
Дома накормили бурдой — картошкой в мундире и селёдкой вонючей, которую Саша ненавидела даже в праздничном салате. Потом велели «играть» с куклами — какими-то драными тряпками с чёрными от грязи руками и размалёванными рожами, сшитыми бог знает когда. Мама всегда дарила аккуратных пупсиков, мягких, приятных на ощупь, а эти — сплошное отвращение. Саша сидела, ковыряя их пальцем, и думала: «Скорей бы проснуться, это сон».
Утром опекунша растолкала её грубым голосом:
— Саня, вставай! Одевайся, в контору одну сходим, бумаги оформим.
Нацепили на девочку парадное платьице, чёрные туфельки жали, в косу впихнули белую банту — и потащили в учреждение с длинными очередями. Девушка за окошком глянула на документы, потом на Сашу.
— По пособию? — уточнила она сухо.
Опекунша кивнула, сунула пачку бумаг. Сотрудница пробежалась глазами, дала расписаться.
— Ожидайте, — буркнула она.
— А что такое пособие? — шепнула Саша, теребя подол.
— Много знать — рано стареть, — огрызнулась опекунша, схватила за руку и выволокла на улицу.
В тот день на рынок не пошли — хлынул ливень, торговцы кутали лотки в плёнку, народ разбежался. Опекуны вернулись домой мокрые, злые, ругались вполголоса.
— И что теперь? Если дождь не кончится, чем эту Саню кормить? Пособие ж месяц ждать, — ворчал мужик, стряхивая воду с куртки.
— Деньги от государства, чтоб тебя кормить и одевать, — буркнул он, не заметив, как жена глазами сверкает: «Заткнись!»
— А зачем вы меня забрали, если кормить нечем? — выпалила Саша, и опекуны переглянулись, зашипели.
— Язык прикуси, дура! Взяли, потому что надо было, кому надо — тому и надо, — отрезала «мама», взгляд как у волчицы.
Девочка осеклась, но ночью приснился кошмар: стоит она на рынке, коробка пустая, песенки не помнит, люди проходят мимо, смеются, а она плачет, зовёт маму. Проснулась в поту, прошептала: «Мам...» За стенкой зашуршало, и в комнату ввалилась опекунша, сонная, злая.
— Чё орёшь? Не спится? — буркнула она, скрестив руки.
— Я не звала...
Когда дверь хлопнула, подумала: «Я маму звала, а не тебя, чужая».
Ранним утром её снова растолкали — погода разгулялась, солнце слепит, опекуны собирались на рынок.
— Давай-давай, шевелись! — торопила «мама». — Пятница сегодня, толпа набьётся, заработаем.
Саша проглотила две ложки синей манки без сахара — ком в горле стоял — и обулась, ноги тяжёлые. Эти поездки достали до чёртиков: стоять как нищенка, петь на потеху, стыд жжёт щёки. Хотелось одного — к маме, в их тёплую квартирку, где всё по-настоящему.
У входа на центральный рынок её посадили с коробкой, сами ушли торговать каким-то барахлом. Саша прокашлялась и запела: «Тонкий ветер ветку клонит...» Песня из фильма, давно запала в душу, на днях выучила наизусть. Взрослые улыбались, проходя, но милостыня сыпалась — монеты, бумажки. Она кивала каждому, продолжала, голос окреп.
Вдруг в коробке заблестела приличная сумма — Саша присела посчитать, и тут через дорогу засигналил автобус девятый. Вспомнилось всё: парк, больница, мама за стеклом. Сердце подпрыгнуло — схватила коробку, рванула к остановке. Уже через секунду двери щёлкнули, и машина повезла её к знакомому двору. «Только бы не спохватились, не погнались», — молилась она, вжимаясь в сиденье.
Пассажирка постарше уступила место у окна, Саша села, благодарно кивнув. Автобус притормозил, вышла толпа, а на ступеньку вползла бабушка — седая, сгорбленная, шаркает ногами. Старушка села у окна, оглядываясь по сторонам, — она приехала из деревни на электричке, после звонка от старой знакомой из города, которая увидела фото Елены в новостях о ДТП. Чтобы не привлекать внимания, надела старый платок и сгорбилась, не желая сразу раскрывать, кто она. Адрес больницы подсказали по телефону, и она направилась прямо туда. Подошла к кондуктору, полезла в карман, и лицо исказилось ужасом.
— Что, тётенька? Кошелёк обронила? — спросила контролёрша строго.
— Ой, деточка, да кажется, потеряла... Или у подруги на столе забыла, растяпа я такая, — чуть не заплакала старушка.
— Тогда на следующей выходи, ищи свой кошелёк пешком. А билет плати сейчас.
Бабушка задрожала, губы посинели.
— Да как же, милая? Ноги не держат, одышка мучает, в больницу мне надо срочно...
— Тогда за билет давай, — отрезала кондукторша, скрестив руки.
Саша вскочила, подошла ближе, деньги в кулаке сжала.
— Тёть, можно я этой бабушке билетик куплю? Пожалуйста.
Кондукторша удивилась, но кивнула:
— Ты? Ладно, можно, чего нет-то? Держи, бабуля.
— Ой, солнышко, спасибо тебе огромное! А то я в больницу еле-еле, рассеянная совсем стала, — заохала бабушка.
— Ничего, бабуль, мне тоже туда. Вместе дойдём.
Бабушка примостилась на краешке, продолжая тараторить о своей забывчивости. Наконец подъехали к парку — Саша подала руку, помогла сойти.
— Ну всё, приехали. А где больница-то? — спросила бабушка, оглядываясь.
— Вы ж никогда здесь не были? Я покажу, идёмте.
— Нет, милая, я из другого города, у подруги ночевала, кошелёк забыла на столе. Ох, я растяпа.
Они вошли в холл, Саша уточнила:
— А вам в какое отделение?
— В реанимацию... Навестить кое-кого, если пустят, — неуверенно ответила старушка.
Девочка узнала медсестру Наталью — ту, что водила их с Марией Петровной к боксу.
— Наташ, — шепнула она. — Можно нас к маме?
Медсестра приложила палец к губам, оглядела.
— Тише вы. Ты — Саша? А я смотрю, личико знакомое. Где пропадала-то? Маму в интенсивку перевели, она пока не говорит, только подруг пускаем да воспитательницу твою, Марию Петровну. А вы кто? — кивнула на бабушку.
— Это моя бабушка! — выпалила Саша быстро, пока та растерялась.
— Бабушка? Ладно, тогда обеих пущу, — улыбнулась Наталья и открыла дверь.
В боксе Саша склонилась к уху спутницы:
— Бабуль, а вы к кому вообще?
Та помедлила, слёзы блеснули.
— Говорят, дочка моя здесь после аварии лежит. Люди подсказали адрес.
У койки бабушка замерла, а потом еле сдержала крик:
— Леночка, это ты?
Елена приоткрыла глаза, губы шевельнулись:
— Мама...
Слёзы покатились по щекам, и медсестра засуетилась:
— Елена, нельзя плакать, милая! Выходите, пожалуйста, не волнуйте её.
Бабушка, опираясь на Сашу, доковыляла до скамейки в коридоре, села, тяжело дыша.
— Вы маму мою знаете? — удивилась девочка.
— Ох, детка... Это моя дочь.
Наталья вышла, присела рядом.
— Тамара Ивановна, успокоительное дать? — спросила она мягко.
Бабушка вскинула голову, глаза округлились.
— А ты откуда меня знаешь?
— Ваша дочка всё рассказала, хоть и молчала долго, только плакала да Сашу звала. Никто не ведал, куда девчонка делась — Мария Петровна говорила: в приют, а там молчат, удочерили кого-то. Как Елена вас увидела, так и заговорила. Чудо прямо.
— Ох, что ж я наделала? Всё из-за этих сплетен... Своей головой думать надо было, а не слушать, — запричитала Тамара, качая головой.
Плечи её затряслись, Саша прижалась, сама захлюпала — жалко стало эту старушку, сломленную горем.
Вдруг в коридоре раздался спокойный мужской голос:
— Ох, а у нас тут слёзы льются? Что случилось?
Вышел врач — высокий, в белом халате, с усталой улыбкой. Наталья кивнула:
— Алексей Сергеевич, это родственницы вашей пациентки. Заходили — и Елена сразу в речь пошла.
Доктор просиял, шагнул в палату. Медсестра шепнула Саше:
— Хороший он, доктор. Елену ещё со студенчества знает, в библиотеке университетской часто встречал. Теперь каждый день навещает, даже в выходные. Ходить заново учит, разговаривать пытается.
Через пять минут он выглянул:
— Заходите, девчонки.
Саша кинулась к маме, осыпала поцелуями бледное, осунувшееся лицо, шептала: «Я здесь, мамочка». Тамара стояла поодаль, слёзы смахивала украдкой. Врач повернулся к ней:
— Ну а теперь-то чего реветь? Всё позади, самое страшное. Переломы срослись, нервы в норме. Скоро выписку подпишу.
Саша взвизгнула от счастья, но тут же ладошкой рот зажала.
— Ой, нельзя шуметь?
— Сегодня можно, — улыбнулся доктор. — Ты та самая Саша, о которой мама звала? Расскажи, где пропадала?
Девочка села на край койки и вывалила всё — про приют, опекунов, рынок, песни за копейки. В палате повисла тяжёлая тишина, взрослые переглядывались, лица мрачнели.
— Я этого не оставлю, — тихо сказал врач, сжимая кулаки. — Найду этих «родителей» и заставлю по закону ответить.
— Что? — переспросила Елена слабо.
— Говорю, разберусь с ними. А ты поправляйся. У нас дел полно впереди. Тамара Ивановна, вам где ночевать? Может, пока ко мне с Сашей?
— Ох, нет, милок, домой мне надо. Мать старую к себе забрала — она теперь совсем плоха, чудит, боюсь, натворит чего-то, пока меня нет. Кошелёк у подруги заберу и на электричку.
— Тогда мы с Александрой вас на вокзал отвезём. Правда, Сашенька?
Девочка кивнула энергично — доктор сразу понравился, а мама ему доверяла, видно.
На вокзале Тамара расцеловала внучку, шепнула: «Приезжай в гости, солнышко, жду». Алексей Сергеевич усадил Сашу в машину, поехали к нему.
— Только у меня вещей нет, даже пижамы, — грустно сказала она.
— Разберёмся, — подмигнул он, доставая из шкафа чистую тельняшку. — Пойдёт на первое время.
Через несколько дней горе-опекуны уже сидели в кабинете следователей, давали показания, прятали глаза. Заведующая приюта и воспитательница тоже не ушли от ответа — утаили факт живой матери. Саша вернулась в садик к Марии Петровне, взялась за уроки усердно, готовилась к первому классу. А доктор предложил Елене руку и сердце — тихо, у койки, когда все ушли.
— Зачем я тебе, такая? После всего этого, да с ребёнком на руках.
— Ну и что? С Сашей мы уже друзья, а ты для меня — та же студентка из библиотеки. Я сделаю так, чтоб ты заметила.
— Опоздал ты, Алексей. С первого дня, как очнулась, без тебя не могу.
Вскоре вся больница только и говорила об этом: их реаниматолог, тот самый закоренелый холостяк, которого давно махнули рукой женить, наконец-то женился. Все перешёптывались: мол, любил он её тихо ещё со студенческих времён, а судьба взяла и свела — бывшая пациентка стала женой. А через пару лет Елена родила ему сразу двух сыновей-близнецов — пухлых, громких, вечно требующих внимания, и дом наконец-то наполнился настоящим детским гамом, с криками и топотом по утрам. Тамара Ивановна стала приезжать чаще, помогая с внуками — сажала овощи в их огороде, делилась рецептами из деревни. Саша перешла в школу, где Мария Петровна иногда заглядывала в гости, проверяя, всё ли в порядке. Алексей Сергеевич перевёлся в поликлинику ближе к дому, чтобы больше бывать с семьёй, а Елена вернулась к подённой работе, но теперь с поддержкой. Всё это время они жили в той же квартире, которую сняли годы назад, только теперь комнаты заполнились игрушками и книгами.