Стою у окна районного суда, смотрю на серое ноябрьское небо. Через двадцать минут начнётся заседание. Мой сын — против меня. Официально. С иском. Требует тридцать тысяч рублей ежемесячно. Я, Алексей Прошин, шестьдесят два года, главный инженер завода, должен содержать тридцатипятилетнего мужика. Который выбрал наркотики вместо жизни.
Курю. Руки дрожат. Не от страха. От злости. Чистой, выжигающей злости.
— Алексей Викторович? — секретарь суда выглядывает в коридор. — Проходите, пожалуйста.
Захожу. Олег уже сидит. Худой, бледный, в мятой рубашке. Взгляд не поднимает. Рядом его адвокат — молодая женщина в строгом костюме, с папкой документов. Она улыбается профессионально. Вежливо. Мне от этой улыбки тошно.
Судья — женщина лет пятидесяти — просматривает материалы дела. Тишина. Слышно только шуршание бумаг.
— Прошин Олег Алексеевич, — начинает судья, — вы требуете от отца алименты в размере тридцати тысяч рублей ежемесячно. Обоснуйте.
Олег поднимает голову. Глаза пустые.
— Я инвалид третьей группы. Не могу работать. Отец обязан помогать.
— У вас есть документы, подтверждающие нетрудоспособность?
Адвокат достаёт справки. МСЭ. Заключение психиатра. Невроз. Депрессивное расстройство. Всё чисто, по закону.
— Прошин Алексей Викторович, — судья поворачивается ко мне, — ваша позиция?
Встаю. Глубокий вдох.
— Я не отрицаю, что он нетрудоспособен. Но его состояние — результат его выбора. Восемнадцать лет наркомании. Я платил алименты до восемнадцати. Оплатил учёбу в университете — полмиллиона. Он не окончил ни одного курса. Провалил все сессию. Потом я устроил его на завод через связи. Через две недели пришёл на работу пьяным. Его уволили. Я больше не обязан.
Адвокат встаёт.
— Ваша честь, закон чёток. Статья 87 Семейного кодекса: трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать своих нетрудоспособных нуждающихся родителей. И наоборот — родители обязаны содержать нетрудоспособных совершеннолетних детей. Причина нетрудоспособности значения не имеет.
— Имеет! — я не сдерживаюсь. — Два года назад этот человек пытался подсадить на наркотики мою дочь! Свою сводную сестру! Ей было семнадцать!
В зале повисает тяжёлая тишина. Олег бледнеет ещё сильнее. Адвокат делает вид, что листает документы.
— Есть доказательства? — спрашивает судья.
— Моя дочь готова дать показания, как он предлагал ей 'попробовать'. В нашем доме. Когда я был на работе.
— Почему не было заявления в полицию?
Замолкаю. Потому что жена просила не разрушать семью окончательно. Потому что надеялся, что Олег одумается. Потому что я — идиот.
— Не подавали, — выдавливаю из себя.
Судья кивает. Записывает что-то.
— Прошин Олег Алексеевич, вы можете прокомментировать слова отца?
Олег молчит. Потом тихо:
— Я был в плохом состоянии тогда. Не помню точно. Может, и было что-то такое. Я не хотел зла.
— Не хотел зла? — я чувствую, как кровь приливает к лицу. — Ты хотел затащить свою сестру в ту же яму, где сидишь сам! Чтобы не быть одному!
— Алексей Викторович, успокойтесь, — судья строго смотрит на меня. — Или я удалю вас из зала.
Сажусь. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.
Адвокат продолжает:
— Ваша честь, мой клиент признаёт свои ошибки. Но он болен. Ему нужна помощь. Отец — единственный, кто может её оказать. Пенсия по инвалидности — всего одиннадцать тысяч четыреста двадцать рублей. Этого не хватает даже на лекарства.
— Какие лекарства? — спрашиваю я. — Антидепрессанты, которые он не пьёт? Или наркотики, которые покупает на остатки денег?
— У вас есть доказательства, что он продолжает употреблять? — адвокат смотрит на меня холодно.
Нет. Не видел его уже год. Специально. Не хочу видеть.
— Нет, — признаю.
— Тогда это голословные обвинения.
Судья вздыхает. Устала она. От таких дел. От таких семей.
— Перерыв пятнадцать минут. Потом продолжим.
Выхожу в коридор. Закуриваю. Руки уже не дрожат. Просто пустота внутри. Думаю о том, как всё пошло не так. Когда именно? Может, когда развёлся с его матерью — Олегу тогда было двенадцать. Может, раньше. Не знаю. Не знаю, когда я потерял сына.
В коридоре появляется Олег. Один. Встаёт рядом. Молчит. Потом:
— Пап.
Не отвечаю. Смотрю в окно.
— Мне правда нужны деньги. Я пытаюсь завязать. Честно. Уже полгода чистый.
Поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. Пустые. Выжженные.
— Полгода? Поздравляю. В прошлый раз ты продержался восемь месяцев. Потом украл у меня из квартиры телевизор и ноутбук. Помнишь?
Он опускает взгляд.
— Помню. Я был дураком.
— Был? Ты сейчас тащишь меня в суд! Требуешь тридцать тысяч! На что? На очередной срыв?
— Нет. На жизнь. На еду. На коммуналку. Я снимаю комнату. Семь тысяч в месяц. Остаётся четыре с копейками. Ты представляешь, как на это жить?
— Представляю. Я жил на три тысячи в двухтысячном. И не ныл. Работал по восемнадцать часов в сутки.
— Я не могу работать! У меня справка!
— У тебя справка, которую ты получил, потому что угробил себя наркотиками! Это твой выбор, Олег. Твой.
Он замолкает. Потом тихо:
— Знаешь, что самое страшное? Ты прав. Это мой выбор. Но я не могу вернуться назад. Я застрял. И ты — единственный, кто может помочь. Но ты не хочешь.
— Не хочу? Я двадцать лет помогал! Двадцать! Оплачивал реабилитацию трижды! Три раза! Ты возвращался и начинал заново!
— В четвёртый раз получилось бы.
Смеюсь. Зло. Горько.
— Получилось бы. Конечно. Как же.
Секретарь выглядывает:
— Заседание продолжается.
Возвращаемся. Садимся. Судья смотрит на нас.
— Я изучила материалы дела. Ситуация неоднозначная. С одной стороны, Прошин Олег Алексеевич действительно нетрудоспособен. Справка МСЭ в порядке. С другой стороны, его состояние — следствие длительного употребления наркотических веществ. Вопрос: обязан ли отец содержать сына, который сам довёл себя до такого состояния?
Адвокат поднимает руку:
— Ваша честь, закон не делает различий. Нетрудоспособность есть нетрудоспособность.
— Закон не делает, — соглашается судья. — Но есть судебная практика. Статья 87, часть 5: суд может освободить родителей от обязанности содержать детей, если дети уклонялись от выполнения обязанностей по содержанию родителей. Или если дети вели аморальный образ жизни.
— Но истец не уклонялся от содержания отца! — возражает адвокат. — И аморальность поведения нужно доказать.
— Восемнадцать лет наркомании — это не аморально? — встреваю я.
Судья поднимает руку. Тишина.
— Суд принял решение. Иск удовлетворить частично. Взыскать с Прошина Алексея Викторовича в пользу Прошина Олега Алексеевича алименты в размере пяти тысяч семисот десяти рублей ежемесячно. Это пятьдесят процентов прожиточного минимума пенсионера. Ввиду того, что нетрудоспособность истца наступила по его вине, суд не находит оснований взыскивать полную сумму.
Тишина. Олег смотрит на судью. Потом на меня. Глаза влажные.
— Пять тысяч? Это... это издевательство.
Судья холодно:
— Это решение суда. Заседание окончено.
Встаю. Выхожу. Не оглядываюсь. За спиной слышу голос Олега:
— Пап! Подожди!
Не останавливаюсь. Иду к выходу. На улице дождь. Мелкий, противный. Иду к машине. Олег догоняет.
— Пап! Ну скажи хоть что-нибудь!
Останавливаюсь. Поворачиваюсь.
— Что сказать? Ты получил свои деньги. Пять тысяч семьсот десять рублей. Поздравляю.
— Это ничто! На это не прожить!
— Прожить можно. Просто не так, как хочется. Добро пожаловать в реальный мир, Олег.
Он стоит под дождём. Без зонта. Волосы намокли. Выглядит жалко. Сломанно. Хочется обнять. Хочется помочь. Но не могу. Не могу больше.
— Знаешь, — говорит он тихо, — я думал, что ты всё-таки простишь. Что поймёшь. Что дашь шанс.
— Я давал. Много раз. Ты их все слил.
— Последний раз. Последний, пап. Я обещаю.
Смотрю на него. Долго. Потом:
— Твои обещания ничего не стоят, Олег. Ничего. Ты обещал завязать в двадцать пять. Потом в тридцать. Теперь тебе тридцать пять. И что? Ты всё ещё здесь. Всё ещё просишь.
— Я изменился!
— Нет. Ты просто постарел.
Он замолкает. Стоит. Потом разворачивается и уходит. Медленно. Ссутулившись. Я смотрю ему вслед. Чувствую пустоту. Не злость. Не жалость. Просто пустоту.
Сажусь в машину. Завожу двигатель. Руль холодный. Смотрю в зеркало заднего вида. Олег идёт по улице. Под дождём. Один.
Думаю о том, что пять тысяч семьсот десять рублей — это не издевательство. Это компромисс. Суд не отказал полностью. Но и не дал всё, что он просил. Справедливо? Не знаю. Может быть.
Еду домой. По дороге звонит жена.
— Ну как?
— Пять семьсот десять.
— Это мало.
— Это достаточно. Для него.
Она вздыхает.
— Ты очень жёсток к нему.
— Я реалист.
— Он твой сын.
— Был. Давно.
Молчание в трубке.
— Приезжай. Поговорим.
Кладу трубку. Еду дальше. Дождь усиливается. Включаю дворники. Монотонный звук. Успокаивает.
Дома жена встречает с чаем. Садимся на кухне. Молчим. Потом она:
— Марина звонила. Спрашивала про суд.
Марина — моя дочь. Та самая, которую Олег пытался подсадить.
— Что сказала?
— Что переживает. За тебя. И за него тоже.
— За него?
Жена кивает.
— Она говорит, что он не виноват. Что болезнь — это не выбор.
— Первый укол — выбор. Всё остальное — последствия.
— Но он твой сын.
— Ты уже говорила это.
Она замолкает. Пьёт чай. Потом:
— Пять тысяч — это не деньги. Ты мог бы помогать больше. Не через суд. Сам.
— Мог бы. Не буду.
— Почему?
— Потому что в последний раз, когда я помогал, он украл у меня тридцать тысяч из тумбочки. Это были деньги на операцию твоей матери. Помнишь?
Она бледнеет.
— Я забыла.
— А я нет. Не забуду никогда.
Встаю. Иду в комнату. Ложусь на кровать. Закрываю глаза. Но не сплю. Думаю. О том, что где-то Олег сейчас сидит в своей съёмной комнате. Один. С пятью тысячами семистами десятью рублями в будущем. Каждый месяц. От отца, который его больше не любит.
Или любит? Не знаю. Не знаю, что я чувствую. Злость прошла. Осталась усталость. Глубокая, тяжёлая усталость.
Три дня спустя звонит неизвестный номер. Беру трубку.
— Алексей Викторович? Это Наталья. Адвокат Олега.
— Слушаю.
— Олег попал в больницу. Передозировка. Его откачали. Но он просил передать вам... что не хотел так. Что сорвался. Что извиняется.
Тишина.
— Как он?
— Стабильно. Выживет.
— Хорошо.
Кладу трубку. Стою. Жена смотрит на меня вопросительно.
— Олег в больнице. Передозировка.
— Поедешь?
— Нет.
— Лёш...
— Нет. Я не поеду. Он сделал выбор. Опять. Как всегда.
Она качает головой. Разочарованно. Уходит в комнату. Я остаюсь на кухне. Один. С холодным чаем и мыслями, которые не дают покоя.
Пять тысяч семьсот десять рублей в месяц. Это то, что суд решил. Это компромисс между моей злостью и его нуждой. Справедливо? Может быть. Но справедливость не всегда лечит. Иногда она просто фиксирует крах.
Через неделю приходит первый исполнительный лист. Из зарплаты автоматически удерживают пять тысяч семьсот десять рублей. Перечисляют на счёт Олега. Каждый месяц. Автоматически. Без моего участия.
Я даже не знаю, жив ли он. Не звоню. Не интересуюсь. Просто плачу. И живу дальше. С пустотой внутри, которая не проходит.
Марина иногда спрашивает про брата. Я отвечаю коротко: 'Жив'. Больше ничего. Она не настаивает. Понимает.
Жена молчит. Не упрекает. Но я вижу в её глазах разочарование. Я — плохой отец. Жёсткий. Бессердечный. Может быть, она права.
А может, я просто реалист. Который понял: нельзя спасти того, кто не хочет спасаться. Можно только смотреть, как он тонет. И платить пять тысяч семьсот десять рублей в месяц. За право не чувствовать вину.
Или чувствовать её меньше.
Не знаю.
Живу. Работаю. Плачу. И не знаю, правильно ли я поступил. Суд решил за меня. Но совесть — нет. Она молчит. И это, наверное, хуже всего.
