Юля вышла замуж в 18 лет по большой любви. Родители были против, но как убедить влюбленную девушку, что Максим ей не пара?
Да, Максим был хорош собой, высокий, статный, красивый, работящий, в армии отслужил. За плечами только школа, устроился работать трактористом, водителем, зарабатывал неплохо. Да и родители у него не были белоручками. Но мама говорила Юле:
- Дочь, у нас у многих дома уже не печное отопление, не глухая деревня. У кого котлы стоят, на угле, газ подводят, локальные водопроводы сделали. Уж в скворечник в туалет на улице почти никто не ходит, а у родителей Максима отличный добротный дом, печка, а туалет на улице, помыться – только в бане. Жадные они, деньги-то есть, чтобы удобства сделать.
- Мама, ты не понимаешь, они на дом Максиму откладывают, на будущее.
- Ну-ну, - вздохнула мама.
Видела мама, что Максим искал себе жену такую, чтобы работящая была, по дому все делала. Юля была шустрая, в руках все горело, да и умненькая, но вот тут как будто любовью ей глаза застило, никого не слушает, ничего не видит. Одно смогли родители заставить Юлю: окончить колледж, даже замужем.
Свекровь Юлина нос морщила:
- Мы и без образования живем, ей-то это зачем? Хозяйство вести да детей рождать и без диплома можно.
Но Юля, несмотря на неодобрение мужа и его родителей, все же доучилась, родила двоих детей Максиму. И потянулась ее семейная жизнь.
Ещё только брезжил рассвет, серый и влажный, а Юлия уже натянула носочки, прокралась по холодным половицам коридора, слушая, как настойчиво и однообразно постукивает в стену ветка старой яблони. В доме стояла та особенная, гулкая тишина, какая бывает лишь в предрассветные часы, когда кажется, будто само время замерло в ожидании. Но для Юлии это был не отдых, а лишь короткая передышка между вчерашней усталостью и усталостью сегодняшней.
Она двинулась на кухню, крадучись, как вор, хотя боялась разбудить не столько спящих детей, сколько свекровь, чей чуткий, отличный слух улавливал малейший непорядок в её утренних трудах. Юля затопила печь, ругнулась про себя, обнаружив, что дров наколото в обрез, и Максим, по своему обыкновению, забыл об этом с вечера. Звяканье заслонки и треск первого полена показались ей оглушительно громкими. Она замерла, прислушиваясь, но из спальни свекров донёсся лишь тяжёлый, мерный храп.
Пока закипала вода на кашу, она накинула на плечи старенький, выцветший платок и вышла во двор. Корова Зорька, заслышав её шаги, беспокойно замычала. Процедура дойки была утомительной и однообразной, лоб она прижала к тёплому боку коровы, и ритмичное шипение струй в подойник усыпляюще действовало на сознание. Она думала о том, что вот уже седьмой год её жизнь измеряется этими утренними дойками, завтраками, уборками. Словно не жила она вовсе, а служила бессрочную повинность в чужом доме.
Когда она вернулась в дом с парным молоком, уже просыпались дети. Шестилетний Серёжа сидел на кровати, молчаливый и сонный, а трёхлетняя Машенька хныкала, требуя маму. Юлия, не успев даже скинуть платок, присела к дочери, взяла её на руки, тихо уговаривая. В это время из своей комнаты вышел Максим, её муж. Он был уже одет.
— Ты бы хоть чайник поставил, пока я с Машей возилась, — тихо, чтобы не кричать, сказала Юлия.
Максим промычал что-то невнятное, прошёл на кухню и уселся за стол, листая какие-то картинки в телефоне, он ждал, когда Юля подаст ему чай на завтрак.
Вскоре поднялись и свекры, совсем еще не старые, но называющие себя «стариками», ведь у них внук и внучка. Свекор, Фёдор Игнатьевич, тяжёлой поступью прошел умываться, бросив на ходу короткое: «С добрым утром». Свекровь, Анисья Петровна, женщина плотная, сразу направилась на кухню. Её цепкий взгляд скользнул по скатерти, по расставленной посуде, по чайнику, и Юлия почуяла — будет буря.
И буря не заставила себя ждать. Анисья Петровна подняла крышку горшка со сливками, которые Юлия только что поставила на стол, и понюхала.
— И это ты сливками называешь? — раздался её резкий, пронзительный голос. — Водичка, да и только. Молоко, видно, слишком тёплым поставила, вот и не отстоялись. Никакого хозяйского глазу, всё мимо рук.
Юлия покраснела. Ей захотелось сказать, что она не успела, Маша плакала, что надо было и печь топить, и за детьми смотреть, но она промолчала, привычно сжавшись внутри. Она знала, что любое оправдание будет воспринято как дерзость и вызовет новую, уже не столь сдержанную вспышку.
— Сегодня же попрошу Максима в погреб лед добавить, — сказала она покорно, разливая чай по чашкам.
— Всё на Максима, всё на Максима, — фыркнула свекровь, усаживаясь на своё место во главе стола. — А сама-то на что? Барыня нашлась. У нас в доме каждая кроха на счету, каждая копейка, а ты сливки переводишь.
Максим, сидевший напротив, за своим завтраком, сделал вид, что не слышит этого разговора. Лицо его было совершенно спокойно, даже отрешённо. Казалось, он находился где-то очень далеко, в мире иллюзорного интернета, а не здесь, где его жену ежедневно ругали за каждую мелочь. Юлия взглянула на него, надеясь встретить взгляд, хоть малейший знак понимания, но он увлечённо смотрел смешные короткие видосики.
После завтрака, когда мужчины разошлись по своим делам, а Анисья Петровна ушла в свою комнату «прилечь на минутку», наступила короткая передышка. Юлия усадила детей в горнице, дала им карандаши и бумагу, а сама взялась подметать пол. Вдруг Серёжа, обычно тихий и послушный, отшвырнул карандаш и насупился.
— Что ты, сынок? — спросила Юлия, прекращая работу.
— Не хочу я тут рисовать,— капризно сказал мальчик, и губы его задрожали. — Я хочу яблоко, в саду.
— Ну, сходи, сорви, — ласково сказала мать.
— Не даёт дедушка. Он сказал, что я маменькин сынок, чтобы я рот не разевал, и что яблоки не для меня, а на продажу! Я не маменькин сынок!
Юлия замерла, сжимая в руке веник, мельком подумав, что у родителей давно робот-пылесос по полу бегает, а тут прямо средневековье, и простого пылесоса нет.
Она подошла, опустилась на корточки перед ним и обняла его, мальчик всхлипывал, прижавшись к её плечу.
— Ничего, ничего, — шептала она, гладя его по голове.
Она сидела так на полу, среди разбросанных детских рисунков, и смотрела в окно, на тот самый сад, где висели запретные для её сына яблоки. Впервые за долгое время она отчётливо осознала всю чудовищную несправедливость своего положения. Она была не женой, не матерью семейства, а всего лишь бесплатной и вечно виноватой работницей. И хуже того: её дети росли в этой атмосфере, где их мать не имела никаких прав.
А из-за двери доносился ровный храп свекра, и в тишине дома было слышно, как где-то тикают настенные часы, отсчитывая время её жизни, так безрадостно и бесцельно проходящее в этом чужом, неуютном доме.
День, тяжкий и унылый, подошёл к концу. Дети, наконец, угомонились. Серёжа, забыв про утренние слезы, заснул, прижимая к груди плюшевого мишку.
Юлия, измождённая, но странно возбуждённая после дневных дум, сидела в их с Максимом комнате. Муж её, развалясь на диване, опять «сидел» в телефоне, изредка хмыкая с видом человека, довольного прожитым днём. Лицо его было спокойно, и это спокойствие вдруг показалось Юлии невыносимым.
— Максим, нам нужно поговорить.
— Говори, я слушаю, — буркнул он, не отрываясь от своего занятия.
Она помолчала, подбирая слова, которые сто раз обдумывала за день, полоща бельё в корыте или сгребая сено в сарае.
— Я ужасно устала, Максим. Я чувствую себя здесь словно прислуга бесплатная.
— Ну, вот, опять за своё! — отмахнулся он. — Какая же ты прислуга? Живёшь в доме, семья. Родителям помогать все равно надо, для нас же все.
— Я не о помощи, Максим, а о том, что у нас нет ничего своего. Мне даже цветок в горшке нельзя вырастить, чтобы мне не напомнили, что я тут «не хозяйка». Нам бы свой дом, хоть самый маленький.
— Какой свой дом? — флегматично произнёс он, раздувая табак. — Строить? Хлопот не оберёшься, да и денег сколько на дом надо. А здесь всё есть: и дом просторный, и хозяйство налаженное, живи да радуйся. Тебе просто скучно, Юлька, от нечего делать эти мысли в голову лезут. Вот дети подрастут, легче станет.
«Легче станет». Юля поняла, что разговаривать с мужем бесполезно, его устраивало это удобное существование, где все проблемы решались окриком свекрови или тяжёлым взглядом свекра.
— Мы ещё не готовы, — добавил он уже спокойнее. — Ещё успеем своё нажить. Лет через десять, глядишь, и подумаем.
- Десять лет такой жизни? – ахнула она.
- Ну а что такого? Да и хорошо нам с родителями, все есть, дом есть.
- А что тут есть, Максим? Свет не включить, на печи готовить, даже баллонный газ не покупаете.
— Вот еще, сколько случаев из взрыва, еще без дома останемся, да и нее так уж это полезно, из печи вкуснее.
- А чайник на печи кипятить? Хотя бы электрический купили.
- Да ты что, сколько электричества-то мотать будет.
Юля взглянула на него и ей стало до тошноты горько, все слова, все мольбы, казалось, повисли в воздухе и упали к её ногам бесполезным прахом.
На следующее утро, словно желая доказать самой себе, что она ещё человек, а не бездушный механизм, Юлия после всех дел взяла жестяную лейку и направилась к своему «цветнику» — жалкой клумбочке под окном, где чахло несколько кустов астр и бархатцев. Поливая их, она на минуту забылась, глядя, как вода впитывается в сухую землю, даря жизнь этим крошечным огонькам красоты.
Вдруг за спиной раздался грубый, хриплый кашель. Она вздрогнула и обернулась, на крыльце стоял свекор, Фёдор Игнатьевич.
— Опять воду переводишь? Колодец, небось, не ты копала, и таскать её не тебе. А ты тратишься на поливку этой ботвы.
— Я совсем немного, Фёдор Игнатьевич, — тихо проговорила она.
— Мало-много — не в том суть. Порядок есть порядок, всё должно идти на пользу. Ты тут не барыня, чтобы сады разводить, место своё знай.
Он повернулся и, тяжело ступая, скрылся в доме. Юля стояла неподвижно, сжимая ручку лейки так, что пальцы побелели, внутри у неё всё закипало.