Я смотрела на эту девчонку и не могла поверить. Стоит на остановке, пузо — с арбуз, вещи в пакетах, лицо в слезах.
Полина. Двадцать три года. Маникюрша из того салона на Ленина, куда я заскакивала ноготки поточить. Подошла, спросила что случилось. Она всхлипнула:
— Парень выгнал. Сказал, что ребенок не его.
Я тогда подумала — господи, какой мир жестокий. Посадила ее в машину. Привезла домой.
Виктор встретил нас в прихожей, удивленно поднял брови. Я быстро объяснила ситуацию, он вздохнул, кивнул. Мы с ним вместе уже двадцать один год, детей нет, квартира трехкомнатная. Место было.
— Временно, — сказала я Полине. — Пока не родишь, пока не встанешь на ноги.
Она благодарила так искренне, что у меня защемило сердце.
Зарегистрировали ее на год — для поликлиники, для оформления пособий. Купили кроватку детскую, коляску, памперсы упаковками. Виктор собирал мебель в комнате для нее, я выбирала распашонки. Полина сидела на диване, гладила живот и улыбалась.
— Вы как родители мне, — говорила она.
Я верила.
Родила она в марте. Девочку. Назвала Миленой. Мы с Виктором были на выписке, я держала букет, он снимал на камеру. Привезли их домой, я готовила, Виктор носился с бутылочками. Полина лежала в своей комнате, кормила грудью. Иногда выходила на кухню, просила то сока, то печенья определенной марки.
— У меня молоко пропадет, если нервничать, — объясняла она.
Прошло два месяца. Потом три. Я стала замечать странности. Памперсы грязные на обеденном столе. Бутылочки немытые в раковине. Унитаз — вообще отдельная история, я его каждый день драила сама. Полина перестала убирать за собой.
— Я с ребенком, мне некогда, — отвечала она, когда я намекала.
А потом я случайно увидела ее переписку. Телефон лежал на подлокотнике, экран горел. Три чата. Три мужика. Каждый писал: «Переведу в пятницу», «Держись, скоро увидимся», «Милена — моя дочь, я помогу».
Я похолодела. Открыла банковское приложение на ее телефоне — не удержалась. На счету 340 тысяч рублей. Триста сорок тысяч. А она у нас жила бесплатно, ела наше, носила халаты мои.
Вечером я спросила напрямую:
— Полина, какие у тебя планы? Милене уже четыре месяца, может, пора что-то решать с жильем?
Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей выпрыгнуть в окно.
— Какие планы? Мы же договорились, что я тут поживу.
— Временно поживешь. До родов, может, чуть дольше. Но не навсегда же.
Она скривилась.
— А куда мне идти? У меня ребенок маленький. Вы что, выгнать нас хотите?
Виктор попытался вмешаться, говорил спокойно, разумно: можно снять квартиру, у тебя деньги есть, мы поможем с поиском. Полина молчала, потом сказала:
— Не хочу снимать. Дорого. И вообще, я думала, вы добрые люди.
Ушла в комнату, хлопнула дверью. Милена заплакала.
Я дала ей две недели. Сказала четко: либо ищешь съемное жилье, либо едешь к родственникам в Смоленск, я знала, что у нее там тетка живет. Полина кивнула, но в глазах читалось что-то другое. Что-то холодное.
Через три дня Виктор позвонил мне днем, голос встревоженный:
— Полина говорит, у нас кран прорвало, вода льется. Я еду домой.
Я была на работе, в центре города, добираться час. Сказала:
— Жди меня, я тоже выезжаю.
Приехала я через сорок минут. Поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом. И увидела.
Виктор стоял у порога, бледный, руки вытянуты вперед, как будто защищается. Полина перед ним. Голая. Совершенно голая. Руки ее тянулись к его ремню.
— Что здесь происходит? — я не узнала свой голос.
Виктор дернулся, попятился. Полина обернулась, и на ее лице не было ни стыда, ни испуга. Только злость.
— Ты рано пришла, — сказала она.
Вот так. Просто. Как будто я помешала ей что-то важное закончить.
Виктор бормотал:
— Она открыла дверь голая, я ничего не... Я сразу отошел, клянусь...
Я подняла руку — хватит. Посмотрела на Полину.
— Собирай вещи. Сейчас.
Она усмехнулась, натянула халат.
— Никуда я не пойду. Я тут прописана. Это моё право.
И ушла в свою комнату.
Мы с Виктором уехали на дачу в тот же вечер. Просто сбежали. Я боялась, что сделаю что-то непоправимое, если останусь. Позвонила тете Вере — она работает инспектором по делам несовершеннолетних, женщина строгая, принципиальная. Попросила приглядеть за квартирой, за Миленой. Тетя Вера согласилась, сказала:
— Разберусь с этой нахалкой.
Но не разобралась. Полина вызывала скорую по пять раз в день. Кричала, что у Милены аллергия, пневмония, что ее морят голодом. Приезжали врачи, полиция, участковый. Писала заявления на нас. Тетя Вера звонила каждый вечер, голос усталый:
— Она неуправляемая. Я не могу ее выселить, закон на ее стороне. Срок регистрации еще не вышел.
Я пошла в суд. Составила иск — выселить Полину с ребенком, снять с регистрационного учета. Собрала доказательства: переписки, свидетельские показания тети Веры, соседей. Виктор дал письменное объяснение про тот случай у двери.
В зале суда Полина сидела с каменным лицом. Милена спала у нее на руках. Судья зачитал исковые требования. Полина встала и сказала:
— Я никуда не уйду. Виктор меня любит, у нас будет семья. А эта женщина пусть пожила бы в свое удовольствие и съехала.
Зал замер. Я услышала чей-то сдавленный смех. Судья поднял голову.
— Продолжайте.
Полина продолжила. Спокойно, уверенно:
— Мне нужны продукты. Черная икра, руккола, сапоги марки «Челси», размер тридцать седьмой. Они обязаны обеспечивать меня, я прописана в их квартире.
Виктор закрыл лицо руками. Я молчала. Что тут скажешь.
Судья долго изучал документы. Потом вынес решение. В иске отказать. Выселить можно только после истечения срока регистрации — через три недели. Закон не предусматривает досрочного прекращения права пребывания. Ребенок не виноват в действиях матери. Интересы несовершеннолетней — приоритет.
Мы вышли из зала. Полина шла за нами, Милена по-прежнему спала. Я обернулась, посмотрела на нее.
— Три недели, — сказала я.
Полина пожала плечами.
— Увидим.
Те три недели мы провели на даче. Не ночевали дома ни разу. Тетя Вера каждый день отчитывалась: Полина живет как королева, приглашает друзей, устраивает вечеринки. Холодильник пустеет моментально. Милена плачет, соседи жалуются.
Когда срок вышел, мы вернулись с приставами. Открыли дверь — квартира как после бомбежки. Бутылки, окурки, посуда грудами. Полина сидела на диване, красила ногти. Ярко-красным лаком. Милена лежала в кроватке, подгузник не меняли явно часа три. Пахло так, что я зажала нос.
Пристав сказал:
— Собирайте вещи. Полчаса.
Полина посмотрела на него, на меня, на Виктора. Улыбнулась.
— Хорошо. Но знайте — Виктор меня еще позовет. Обязательно позовет.
Взяла Милену, сумки. Вышла.
Мы остались вдвоем в разрушенной квартире. Виктор молчал. Я тоже. Потом он сказал:
— Прости.
Я не ответила. Не знала что ответить. Мы помогали. Мы правда хотели помочь. А получилось... вот так.
Вечером я отмывала унитаз. Виктор собирал бутылки в мешки. Телефон зазвонил — неизвестный номер. Я взяла трубку. Полина. Голос спокойный:
— Забыла сказать — спасибо за все. Вы научили меня важному: доверять людям опасно. И еще — Виктор хороший мужик. Берегите его.
Отключилась.
Я посмотрела на Виктора. Он стоял с мешком в руках, смотрел в окно.
— Она звонила? — спросил он.
Я кивнула.
— Что сказала?
— Ничего важного.
Он вздохнул. Мы продолжили убирать.
Теперь я думаю об этом каждый день. Мы сделали ошибку? Наверное. Мы должны были проверить ее историю? Конечно. Но разве помогать людям — это ошибка?
Я не знаю ответа. Знаю только одно: доверие — штука хрупкая. Его легко разрушить.
Виктор теперь не улыбается так, как раньше. Я плохо сплю по ночам. Слышу этот голос: «Виктор меня еще позовет».
Ложь же? Ведь ложь?
