— Опять этот горошек? Я же просила «Бондюэль», Олег. Русским языком, в ватсап тебе кинула фотку банки. Зеленой. С кукурузой на этикетке. А это что?
Вера ткнула пальцем в жестяную банку, на которой блеклыми буквами было написано «Горошек мозговых сортов». Банка была мятая, словно ее пинали от самого магазина до пятого этажа.
Олег не обернулся. Он стоял у окна, глядя на серую, раскисшую жижу, которую в этом декабре почему-то называли снегом. Спина у него была какая-то деревянная, напряженная. Обычно он бы огрызнулся. Сказал бы, что «какая разница, горох и горох», или буркнул бы, что он не нанимался бегать по пяти магазинам ради Вериных капризов.
Но он молчал.
— Ты меня слышишь вообще? — Вера с размаху опустила нож на вареную морковку. Оранжевый кружок отлетел на пол, прилип к линолеуму.
— Слышу, — голос у мужа был глухой, как из бочки. — Другого не было. В «Пятерочке» очередь до самых дверей, бабки дерутся за мандарины. Брал, что под руку попало.
— Под руку ему попало... — Вера наклонилась, подцепила ногтем морковку. Поясница привычно стрельнула тупой болью. Пятьдесят четыре года, а гнешься, как старая вешалка. — У нас Люся с зятем приедут через четыре часа. Ты хочешь, чтобы в оливье каша была вместо горошка? Иди меняй.
— Не пойду.
Коротко. Без злости даже. Просто факт.
Вера замерла с грязной тряпкой в руках. В кухне гудел холодильник — старый «Атлант», который давно надо было выкинуть, но Олег всё тянул, говорил «работает же». Пахло вареными овощами, сладковатой свекольной душной вонью и хлоркой — Вера с утра надраивала раковину, пытаясь вывести желтое пятно у слива.
— В смысле — не пойдешь? — она медленно вытерла руки, чувствуя, как кожа становится сухой и стянутой. — Олег, ты время видел? Три часа дня. Мне еще горячее ставить, мне еще селедку собирать. А ты стоишь и в окно пялишься?
Он наконец повернулся. Лицо у него было серое, под цвет того неба за окном. Мешки под глазами набрякли, будто он неделю пил или не спал вовсе. На Олеге была его старая домашняя футболка с растянутым воротом, но брюки — Вера только сейчас заметила — были не треники с оттянутыми коленями, а джинсы. Те самые, «выходные», которые он берег для поездок к родне или в гараж на шашлыки.
— Вер, отстань с горошком, — он прошел мимо нее к столу, взял графин с водой. Рука у него ходила ходуном, вода плеснула мимо стакана, образовав темную лужицу на клеенке. — Порежь этот. Никто не заметит. Люська твоя вообще в телефоне просидит весь вечер, а зять твой нажрется водкой до курантов. Им плевать.
— Не смей так про детей говорить! — Вера швырнула тряпку в раковину. Брызги полетели на кафель. — Если тебе плевать, это не значит, что всем плевать. Это Новый год, Олег! Нормальные люди готовятся, стараются...
— Нормальные... — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой, какой-то жалкой. Выпил воду залпом, кадык дернулся. — Ладно. Режь. Я пойду покурю.
— Ты только что курил. Полчаса назад.
— Еще хочу.
Он вышел в прихожую. Вера слышала, как он возится с курткой, как звякнули ключи. Дверь хлопнула.
Она осталась одна посреди кухни, заставленной мисками, кастрюлями и пакетами с майонезом. На столе мигала китайская гирлянда, которую она повесила на карниз еще неделю назад ради настроения. Синяя лампочка в ней перегорела еще в прошлом году, и теперь вся цепь на секунду гасла, погружая кухню в полумрак, прежде чем вспыхнуть красным и зеленым.
Бесило. Дико бесило.
Вера схватила банку с «мозговым» горошком, дернула кольцо. Кольцо осталось на пальце, жесть даже не прогнулась.
— Да чтоб тебя! — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком.
Не в горошке дело. И не в лени Олега. Что-то было не так в самом воздухе квартиры. Будто перед грозой, когда давление падает и виски начинает ломить. Олег вел себя... тихо. Слишком тихо для человека, который обычно устраивал скандал из-за того, что Вера переключила его новости на сериал. Последнюю неделю он ходил как в воду опущенный. Не придирался к еде, не комментировал её телефонные разговоры с мамой, даже не орал на кота, когда тот драл угол дивана.
Может, заболел?
Вера взяла консервный нож, с силой вонзила его в крышку. Масло брызнуло на халат.
Ну конечно. Пятно. Жирное, расплывающееся.
Она остервенело терла халат губкой с «Фейри», глядя, как пена становится грязной. В голове крутилась мысль: «Надо переодеться. Надо успеть накраситься до прихода Люси. Надо, чтобы всё было идеально». В прошлом году зять, этот холеный менеджер по продажам чего-то там, скривился, увидев у Веры на колготках затяжку. Ничего не сказал, но взгляд был красноречивее слов. «Деревня», читалось в нем. Вера тогда промолчала, проглотила. Ради Люси.
Вернулся Олег минут через двадцать. От него несло холодом и дешевым табаком, хотя курил он обычно «Парламент».
— Помочь чем? — спросил он, не раздеваясь. Стоял в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, в куртке, в ботинках, оставляя на чистом полу грязные, мокрые следы.
— Разуйся для начала! — рявкнула Вера из кухни. — Я только полы помыла! Олег, ты издеваешься?
Он посмотрел на свои ноги, будто впервые их увидел.
— А. Да. Сейчас.
Олег не снял ботинки. Он просто попятился назад, к коврику у двери. И остался стоять там, прислонившись спиной к вешалке, где висели их пальто, пуховики и старая дубленка, которую жалко было выбросить.
Вера выглянула в коридор, вытирая руки полотенцем.
— Ты чего встал как неродной? Раздевайся, мой руки. Картошку надо помять, у меня сил уже нет эту толкушку ворочать.
— Вер... — он начал и осекся. Посмотрел на часы. Старые, советские «Командирские», подарок отца. — Вер, давай сядем.
— Куда сядем? — не поняла она. — На пол? У нас стол не накрыт. Скатерть еще не стелила, жду, пока салаты доделаю.
— Просто сядем. На кухне. На пять минут.
В его голосе прозвучало что-то такое, отчего у Веры внутри стало холодно. Не страшно, нет. Скорее, противно. Как будто она сейчас наступит в кошачью лужу босой ногой.
— Олег, не начинай, а? — она вернулась к столу, схватила миску с нарезанной колбасой. — Если ты про то, что мы опять мало денег отложили, то давай не сегодня. Я знаю, что страховка на машину дорогая. Знаю, что дачу надо крыть. Но давай мы хоть один вечер поживем как люди? Без твоего нытья.
— Да не в деньгах дело, — он прошел на кухню прямо в ботинках. Грязные разводы потянулись по светлому ламинату, как шрамы.
Вера уставилась на эти следы. У нее дернулось веко.
— Сними. Ботинки.
— Сядь, Вера.
Он выдвинул табуретку. Резко, с визгом ножек по полу. Этот звук резанул по ушам, как пенопластом по стеклу.
Вера медленно поставила миску. Вытерла ладони о бедра. Села.
— Ну? Что стряслось? Машину поцарапал? На работе сократили? Если опять кредит взял на свои эти удочки или, не дай бог, криптовалюту, я тебя убью, Олег. Клянусь, я подам на развод, мне надоело вытаскивать нас из долгов.
Олег сел напротив. Стол между ними был завален продуктами: палки колбасы, пакеты с соком, открытая банка проклятого горошка, вареные яйца в кастрюльке. Натюрморт советского счастья.
Он смотрел не на нее. Он смотрел на банку с горошком.
— Не надо подавать, — сказал он тихо.
— Что не надо?
— На развод. Не надо подавать.
— Ой, спасибо, разрешил! — Вера фыркнула, потянулась за майонезом. — Давай, говори, что случилось, и я продолжу готовить. Люся звонила, они уже выезжают, пробки дикие.
— Я сам подам. Точнее, уже... ну, почти.
Вера замерла. Пакет с майонезом в ее руке был холодным и скользким.
— Что ты несешь? Ты пьяный, что ли? В обед успел накидаться?
Олег поднял глаза. И Вера увидела в них то, чего не видела, наверное, лет тридцать. Полнейшую, абсолютную пустоту. Там не было ни вины, ни страха, ни злости. Там было... отсутствие. Как в пустой квартире, из которой вывезли мебель.
— Мы расстались давно, Вер. Просто до Нового года дотерпел.
Тишина.
Только холодильник гудит. И гирлянда щелкает: *щелк* — темнота, *щелк* — красный свет.
Вера моргнула. Слова доходили до нее медленно, как через вату.
— Кто «мы»? С кем ты расстался?
— Мы с тобой.
Она рассмеялась. Нервно, коротко, как лают мелкие собачонки.
— Олег, ты дурак? Мы с тобой тридцать два года живем. Какое расстались? Ты оливье ждешь? Ждешь. Вон сидишь, слюну глотаешь. Хватит паясничать. Иди переоденься, джинсы запачкаешь, майонез капнет.
Она попыталась встать, сделать вид, что ничего не произошло, что это просто очередная тупая шутка, каких у него миллион. Но ноги не слушались. Колени будто набили песком.
— Я ухожу, Вера, — он сказал это тверже. — Сейчас. Вещи в машине. Я еще вчера понемногу выносил, пока ты на работе была. В гараж типа. А сегодня остатки забрал.
Вера посмотрела на коридор. Вешалка. Там висела его куртка, в которой он пришел. А вот зимних ботинок — теплых, «Саламандер», которые она ему купила с премии в ноябре — там не было. И сумки спортивной, с которой он ходил в бассейн (хотя ходил ли?), тоже не было.
— Куда? — спросил ее рот, пока мозг отказывался обрабатывать информацию.
— Неважно. Просто... я не могу больше.
— Не можешь чего? — голос Веры сорвался на визг. Она ненавидела этот визг в себе, бабский, истеричный, но сдержать его не могла. — Жрать мои котлеты не можешь? Спать на чистом белье не можешь? Я тебе, скотине, всю жизнь отдала! Я за матерью твоей лежачей три года горшки выносила, пока ты в гараже отсиживался! Я Люську на платном выучила, на двух работах горбатилась! А ты — «не можешь»?
Олег поморщился, словно у него заболел зуб.
— Вот поэтому и ухожу. Ты же не живешь, Вера. Ты функционируешь. Ты как этот... комбайн кухонный. Шумишь, режешь, все перемалываешь. А жизни нет.
— Ах, жизни тебе захотелось? — Вера схватила со стола первое, что попалось — пачку салфеток — и швырнула в него. Салфетки веером разлетелись по кухне, оседая на пол белыми хлопьями, как тот снег за окном. — Романтики? Кто она? Молодая? С губами накачанными?
— Нет никого, — устало сказал Олег. — Правда нет. Я просто хочу тишины. Хочу проснуться утром и не слышать, что я опять что-то не так сделал. Что чашку не туда поставил, что дышу громко. Я устал быть твоим... проектом по исправлению.
— Проектом? — Вера задохнулась. — Я о тебе заботилась! Чтобы ты выглядел нормально, чтобы питался не дошираками!
— Ты меня душила, Вер. Тридцать лет душила. Я терпел. Думал, Люська вырастет — легче станет. Выросла. Думал, мать умрет — успокоишься. Умерла. А ты только хуже становишься. Ты же всех вокруг строишь. Даже кота.
Он встал. Стул снова скрипнул, но теперь этот звук показался Вере звуком ломающейся кости.
— Я дотерпел до 31-го, чтобы... ну, чтобы год закрыть. Символично, вроде как. В новый год — без долгов.
— Без долгов? — прошептала Вера. — Ты меня бросаешь перед праздником, когда гости едут, и называешь это «без долгов»?
— А я Люсе позвонил уже, — Олег полез в карман, достал ключи от квартиры. Положил их на стол, рядом с банкой горошка. Металл звякнул о стекло. — Сказал, чтоб не приезжали. Что мы заболели. Грипп. Чтоб не заразились.
У Веры потемнело в глазах. Кровь ударила в виски так, что стало больно дышать.
— Ты... отменил... Люсю?
— Ну а что? Устраивать цирк? Сидеть за столом, улыбаться, когда тошнит друг от друга? Они молодые, найдут куда пойти. К друзьям пойдут.
— Ты решил за меня? — Вера медленно поднялась. В руке она все еще сжимала кухонный нож, которым резала морковь. Она не собиралась ничего делать, просто забыла его положить. Но Олег покосился на лезвие и сделал шаг назад.
— Не дури, Вера. Квартира на тебе, я не претендую. Машину я забрал, она на мне. Дачу... с дачей потом разберемся. Деньги на карте у тебя есть.
— Пошел вон, — тихо сказала она.
— Вер, я...
— Вон! — заорала она так, что заложило уши. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было! Проваливай в свою тишину! Сдохни там в своей машине!
Олег кивнул. Быстро, суетливо. Развернулся и, не оглядываясь, почти выбежал в коридор. Хлопнула входная дверь. Потом лязгнул замок тамбурной двери. Потом загудел лифт.
Вера стояла посреди кухни.
Мигала гирлянда.
Тик-так, тик-так — ходили настенные часы в форме чайника.
На столе лежал ключ. Маленький кусочек металла с брелоком в виде Эйфелевой башни — Люся привезла из Парижа пять лет назад.
Вера опустила нож. Рука дрожала так, что лезвие мелко стучало по столу.
Ушел.
Правда ушел.
Первая мысль была идиотская: «А кто мусор вынесет? Ведро полное».
Вторая мысль была страшнее: «Что я скажу людям?».
Она села обратно на табуретку. Ноги не держали совсем. В груди разрасталась черная, липкая дыра. Не от любви — какая там любовь, господи, привычка одна. От ужаса. Как жить одной? Кто будет розетки чинить? Кто будет машину на ТО гонять? С кем ругаться по вечерам?
Тридцать два года. Вся жизнь.
Вера посмотрела на часы. 16:15.
Люся не приедет. Он отменил. Сказал, что грипп.
Значит, она одна. Совершенно одна в этой квартире, забитой едой на четверых.
Она потянулась к телефону. Надо позвонить дочери. Сказать, что отец соврал, что отец сошел с ума, пусть приезжают, мама одна, маме плохо...
Пальцы скользили по экрану. Она нашла контакт «Доченька». Нажала вызов.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Вера нахмурилась. Странно. Люся никогда не выключает телефон. Она же блогер, у нее инстаграм, сторис, она живет в телефоне.
Вера набрала зятя.
Гудок. Второй. Третий. Сброс.
— Что за черт... — пробормотала она.
В животе зашевелилось нехорошее предчувствие. Липкое, холодное, как та самая жижа на улице.
В этот момент телефон пискнул. Пришло сообщение. Не от Люси. От банка.
Вера равнодушно скользнула взглядом по экрану. Наверное, спам про кредиты или поздравление от Сбербанка.
Но текст был другим.
*"Операция списания на сумму 450 000 руб. выполнена успешно. Баланс: 124 руб. 50 коп."*
Вера моргнула. Потерла глаза.
Это были их накопления. «Гробовые», как шутил Олег. Деньги на ремонт дачи. Деньги, которые лежали на *ее* накопительном счете.
Как?
Она судорожно открыла приложение банка. Пароль... пальцы не попадали по цифрам. Ошибка. Еще раз. Вошла.
Счет пуст. Перевод на карту... Олега Петровича В.
— Тварь... — выдохнула Вера. Воздуха не хватало. — Какая же ты тварь...
Но как он мог? Пароль знала только она. Телефон всегда при ней.
Хотя... Вчера. Вчера вечером она принимала ванну. Телефон лежал на зарядке в кухне. Олег крутился рядом, «искал изоленту».
Он не просто ушел. Он ее обобрал. «Квартира на тебе, я не претендую». Конечно, благодетель! Забрал полмиллиона и оставил ей стены, за которые платить коммуналку нечем!
Вера вскочила. Надо бежать. В полицию? В банк? Догнать его? Он же на машине, он еще не мог далеко уехать!
Она рванула в коридор, путаясь в полах халата. Схватила пуховик, начала натягивать прямо на халат. Ботинки... где ботинки?
Звонок в дверь.
Резкий, требовательный. Не короткий, как у соседки, а длинный, настойчивый.
Олег? Вернулся? Совесть заела? Или забыл что-то? Документы на машину?
Вера распахнула дверь, готовая вцепиться ему в лицо ногтями. Готовая орать, бить, убивать.
На пороге стоял не Олег.
Там стояли двое мужчин. В форме. Полиция. И за их спинами — бледная, зареванная соседка тетя Валя с первого этажа.
— Вера Николаевна Волкова? — спросил старший, коренастый капитан с красным обветренным лицом.
— Да... — Вера отступила назад, прижимая руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле. — Что? Что случилось? Олег? Он разбился?
Она почти надеялась, что он разбился. Это было бы справедливо. Мгновенная карма.
— Гражданка Волкова, нам нужно, чтобы вы проехали с нами, — сказал капитан, не меняя выражения лица. Он шагнул в квартиру, тесня Веру вглубь коридора. От него пахло мокрой шерстью и табаком — так же, как от Олега полчаса назад.
— Зачем? Куда? — Вера ничего не понимала. — У меня муж ушел... он деньги украл...
— Ваш муж, Волков Олег Петрович, час назад подал заявление, — капитан достал из планшета бумагу. — О нанесении тяжких телесных повреждений. И о прямой угрозе убийством. У него зафиксированы побои. Свидетели подтверждают систематическое насилие с вашей стороны.
— Какие побои?! — Вера взвизгнула. — Я его пальцем не тронула! Это он...
— Собирайтесь, Вера Николаевна. Разберемся в отделении. И... — он кивнул на ее руку. — Ножичек положите, пожалуйста.
Вера опустила глаза.
Она все еще сжимала в правой руке кухонный нож, которым резала морковь. Лезвие было в оранжевом налете.
Со стороны это выглядело... страшно.
— Это для салата... — прошептала она, разжимая пальцы. Нож упал на пол со звоном, который показался ей погребальным колоколом.
— Конечно, для салата, — кивнул второй полицейский, молодой, с прыщавым лицом. Он смотрел на нее с брезгливостью. Как на сумасшедшую бабку, которая кидается на людей.
— Подождите! — Вера схватилась за косяк двери. Ноги подкашивались. — Это ошибка! Он врет! Он просто украл деньги и сбежал! Люся! Позвоните моей дочери, она подтвердит, что мы нормальная семья!
— Дочери мы звонили, — сказал капитан сухо. — Людмила Олеговна сказала, что в курсе ситуации. И что она... воздерживается от комментариев, но отцу верит. Он ей фото прислал. С синяками.
Мир качнулся и поплыл. Потолок поменялся местами с полом.
Люся. Ее Люся. Которую она выкормила, выучила, которой последнее отдавала. «Отцу верит».
— Это бред... — прошептала Вера, сползая по стене. — Это какой-то сон...
— Вставайте, гражданка. Не устраивайте спектакль. Новый год на носу, у нас и так вызовов полно.
Вера смотрела на свои руки. Сухие, с морщинками, с облупившимся лаком. Руки, которые тридцать лет мыли, стирали, готовили, гладили. Руки, которые сегодня должны были поднимать бокал с шампанским.
Теперь на этих руках защелкнутся наручники?
Олег не просто ушел. Он все спланировал. Синяки... откуда синяки? Вчера он ударился ногой о тумбочку в прихожей. Сильно, до черноты. Она еще лед прикладывала. А на руке... на руке был ожог от утюга, он сам полез чинить розетку и задел горячий утюг неделю назад.
Он все это снял? Зафиксировал?
Он готовился. Не неделю. Месяцы.
Пока она выбирала ему носки. Пока искала рецепт нового салата. Пока планировала, какие обои поклеить в спальне.
Он готовил ей тюрьму.
— Я не поеду, — сказала она тихо. — У меня оливье не заправлен.
— Вера Николаевна!
Капитан взял ее за локоть. Жестко, по-хозяйски. Потянул вверх.
И тут Вера увидела.
В щель приоткрытой двери, на лестничной площадке, за спиной соседки тети Вали, мелькнула тень. Знакомая куртка. Серый капюшон.
Олег.
Он не уехал. Он стоял там, этажом выше, и смотрел в пролет. Наблюдал.
Убеждался, что её заберут.
Встретились взглядами. На долю секунды.
Он не улыбался. Лицо было все то же — пустое, серое. Но в глазах мелькнуло что-то... удовлетворение? Или страх, что она его заметит?
Он отшатнулся и исчез.
Ярость.
Горячая, белая, ослепляющая ярость накрыла Веру с головой. Она выжгла слезы, выжгла страх, выжгла слабость.
Ах так? Ты хочешь войны, Олежек? Ты хочешь уничтожить меня, растоптать, смешать с грязью, чтобы оправдать свою подлость и воровство? Ты настроил дочь, подкупил ментов (или просто сыграл жертву гениально), обокрал меня?
Ты думаешь, я старая ненужная баба, которая сдохнет в камере от инфаркта?
Вера выпрямилась. Стряхнула руку капитана.
— Я пойду сама, — сказала она четко. Голос звенел сталью. — Дайте мне минуту. Оденусь. В халате я не пойду.
— Без глупостей только, — буркнул капитан, но руку убрал. Видно было, что перемена в ней его озадачила. Только что была размазня, а теперь — кремень.
Вера шагнула к вешалке. Сняла пуховик, который натянула кое-как. Бросила его на пуфик.
Подошла к зеркалу.
Из стекла на нее смотрела женщина с растрепанными волосами, с красными пятнами на шее, с потекшей тушью. Старая. Уставшая. Преданная.
Вера взяла с полки помаду. Ярко-красную. Которую купила три года назад и ни разу не красилась — Олег говорил, что это «вульгарно».
Провела по губам. Жирно, вызывающе.
Поправила волосы.
— Я готова, — сказала она, поворачиваясь к полицейским. — Поехали. Только запишите в протокол: я его не била. Пока. Но когда вернусь — я его уничтожу. И это не угроза. Это бизнес-план.
Капитан хмыкнул.
— Ну-ну. Поехали, «бизнесвумен».
Они вышли из квартиры.
Вера не оглянулась на кухню, где мигала гирлянда, где сохла нарезанная колбаса и стояла банка проклятого горошка.
Дверь захлопнулась.
На лестничной площадке было холодно и пахло жареным луком — соседи готовили.
Вера шла к лифту с высоко поднятой головой.
В кармане халата, который она переодела под пальто, вибрировал телефон.
Новое сообщение.
Она не могла посмотреть. Руки были заняты сумкой, которую ей разрешили взять.
Но она знала, что это не Люся. И не Олег.
Это был тот самый «поворот», которого она не ждала, но который, возможно, был ее единственным шансом.
Лифт приехал. Двери открылись со скрежетом.
Вера шагнула в кабину.
Новый год наступал через семь часов.
И это будет самый страшный Новый год в ее жизни.
Но она выживет. Назло им всем.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.