— Ты майонез купил? Я же просила, «Провансаль», в синей пачке, а не этот уксусный кошмар.
Лена стояла посреди кухни, как полководец на руинах. На столе громоздились миски с нарезанной картошкой, вареная морковь сиротливо остывала в дуршлаге, а запах свеклы уже начинал въедаться в шторы. Тридцать первое декабря. День, который каждый год превращался в марафон на выживание.
Сергей даже не повернул головы от телевизора. Он лежал на диване в зале, закинув ноги в вытянутых трениках на подлокотник. На экране кто-то в блестках фальшиво радовался наступающему году.
— Какой был, такой и взял, — буркнул он, не отрываясь от телефона. — Какая разница? Все равно все перемешаешь.
— Разница в том, Сережа, что этот жидкий, и салат потечет через час. — Лена вытерла мокрые руки о передник. Ткань неприятно холодила живот. — Тебе сложно было список прочитать? Я же в Ватсап кидала. Четко: яйца С0, горошек «мозговой», майонез «Провансаль». Ты купил горошек по акции, который жесткий, как дробь, и яйца, которые чистить замучаешься.
— Ой, началось, — Сергей наконец соизволил опустить телефон на грудь. — Время два часа дня, а ты уже пилишь. Праздник, Лен. Может, хватит бубнить? У меня голова от тебя пухнет.
Лена посмотрела на его затылок. Волосы чуть поредели за последний год, шея стала шире. Двадцать пять лет брака. Четверть века она смотрела на эту шею и думала, что это надежный тыл. А сейчас хотелось треснуть по ней половником. Не сильно. Просто чтобы звук был.
Она вернулась к столу. Нож глухо стучал по доске. Тук-тук-тук. Огурцы превращались в мелкие кубики. Спина ныла. Вчера она до ночи драила ванную, потому что «гости же придут», а сегодня с семи утра у плиты. Сергей встал в двенадцать. Съел два бутерброда с икрой, которую она берегла на вечер, и переполз на диван.
— Сереж, — позвала она громче, стараясь, чтобы голос не срывался на визг. — Встань, пожалуйста. Нужно стол раздвинуть и стулья с балкона принести.
— Потом.
— Не потом, а сейчас. Мне скатерть гладить надо, я должна примерить.
— Лен, ну ты угомонишься или нет? — Он резко сел, пружины дивана скрипнули. — Реклама будет — сделаю. Дай отдохнуть человеку. Я год работал.
— А я, значит, на курорте была? Я тоже работаю, между прочим. И пришла вчера позже тебя.
— Твоя бухгалтерия — это перекладывание бумажек. А я на ногах весь день. Всё, отстань.
Лена сжала рукоятку ножа так, что побелели костяшки. Ей хотелось швырнуть огурец в стену. Но она просто сделала глубокий вдох. Воздух пах вареными овощами и хлоркой — она с утра мыла пол в коридоре, где Сергей уже успел наследить ботинками. Слякоть на улице была жуткая, декабрь выдался мокрым, серым, промозглым. Грязь тащилась в дом, как ни старайся.
Внезапно зазвонил телефон Сергея. Мелодия была громкая, бравурная — какой-то марш. Он дернулся, схватил трубку быстрее, чем обычно.
— Да, мам? — Голос его мгновенно изменился. Из раздраженно-тягучего стал елейным, обеспокоенным. — Что? Да ты что... Опять? Давление мерила?
Лена замерла с теркой в руке. Свекла капала бордовым соком на клеенку. Она знала этот тон. И знала этот сценарий. Нина Петровна. Свекровь. Женщина, которая умела заболевать виртуозно, именно в те дни, когда у Лены с Сергеем намечались планы.
— Так, мам, тихо, не плачь. Где таблетки? На тумбочке? Выпей белую. Да, я понял. Что? Совсем плохо? — Сергей встал и начал ходить по комнате. — Скорую вызывала? Нет? Почему нет, мам?! А, боишься... Ну понятно.
Лена продолжила тереть свеклу. Шрк-шрк-шрк. Звук казался оглушительным. Она знала, что будет дальше.
Сергей вошел в кухню. Вид у него был трагический, как у вестника апокалипсиса.
— Маме плохо.
— Давление? — сухо спросила Лена, не оборачиваясь.
— Ты почему так спокойно говоришь? — взвился он. — У человека гипертонический криз может быть! Она одна в квартире!
— Сереж, у нее каждый праздник "криз". На 8 марта был, на мой день рождения был, на майские, когда мы путевку купили, был. Врачи приезжают — 140 на 90. Это не криз, это "скучно, поговорите со мной".
— Ты... ты чудовище, Лен, — Сергей даже задохнулся от возмущения. Он схватил со стола кусок хлеба, скомкал его. — Мать там умирает, может быть, а ты про свои салаты думаешь! Бессердечная эгоистка.
— Я не эгоистка. Я реалистка. Вызови скорую. Если там правда плохо, они помогут лучше, чем ты. Ты не врач.
— Ей сын нужен! Поддержка нужна! Она сказала, что в глазах темнеет, встать не может воды попить!
— Но до телефона дотянулась.
— Заткнись! — рявкнул он. В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника и далеким басом телевизора.
Лена медленно положила терку. Руки у нее были красные от свеклы, как в крови.
— Не смей на меня орать, — сказала она тихо. — Мы ждем Ивановых и Петровых к десяти. Утка маринуется. Ты обещал, что этот Новый год мы проведем нормально. Как люди.
— Какие к черту Ивановы? — Сергей метнулся в коридор, загремел дверцей шкафа-купе. — Отменяй все. Я не могу веселиться, когда мать в таком состоянии.
Лена вышла за ним в коридор. Он лихорадочно стягивал домашние штаны, путаясь в штанинах. Одной ногой прыгал, пытаясь попасть в джинсы. Выглядело это жалко и нелепо, но смеяться не хотелось.
— Ты уезжаешь? — спросила она. Голос сел. В горле встал ком, твердый, царапающий.
— Еду. Я должен быть там.
— А я?
Он замер, застегивая ремень. Посмотрел на нее, как на пустое место. Как на вешалку в прихожей.
— А что ты? Ты здоровая лошадь, тебе ничего не сделается. Посидишь, телик посмотришь. Салатов вон настругала на роту солдат. Жри сама.
— Сережа, сейчас три часа дня. До мамы ехать через весь город, пробки девять баллов. Ты вернешься к курантам?
Он молчал, натягивая свитер. Свитер был новый, Лена подарила его неделю назад, не утерпела до праздника. Синий, кашемировый. На пузе он немного натягивался.
— Я не знаю, — буркнул он, отводя глаза к обувной полке. — Как пойдет. Если ей будет плохо, останусь ночевать. Не брошу же я ее одну в новогоднюю ночь. Это было бы свинством.
— А меня, значит, бросить одну — не свинство?
— Ты не сравнивай! — Он начал злиться, заводя сам себя, чтобы заглушить, видимо, где-то глубоко пищащую совесть. Или нет там никакой совести? — Ты жена! Ты должна понимать! У тебя мать умерла, тебе не понять, каково это — бояться потерять родителя!
Удар ниже пояса. Запрещенный прием. Лена почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Мама умерла три года назад. Сергей тогда даже на поминки не остался, уехал на работу, сказал «сделка горит».
— Не смей трогать мою маму, — прошептала она.
— А ты не смей мне указывать! — Он уже обувался. Шнурки не давались, он чертыхался. — Всё, я поехал.
Он схватил с полки ключи от машины. Потом, подумав секунду, метнулся обратно в комнату. Лена слышала, как он открыл сервант. Звякнуло стекло.
Он вышел, держа в пакете бутылку дорогого коньяка, который они хранили для особого случая, и коробку конфет — подарок для жены Петровых.
— Это врачу, если что. Или маме, давление сбить, — бросил он, заметив её взгляд. — Коньяк сосуды расширяет.
— Ты забираешь алкоголь и подарки? — Лена прислонилась плечом к косяку, потому что ноги вдруг стали ватными. — Ты едешь лечить маму коньяком?
— Не начинай! — Он уже открыл входную дверь. С лестничной клетки тянуло запахом жареного лука и чьих-то дешевых духов. Где-то этажом выше орали дети. — Я позвоню. Может быть.
— Если ты сейчас уйдешь, Сережа... — начала она, сама не зная, как закончит фразу.
Он обернулся. Лицо его было красным, потным, искаженным раздражением. В глазах — ни капли тепла. Только желание сбежать. Сбежать от обязательств, от необходимости раздвигать стол, от её уставшего лица, от запаха вареной моркови. Туда, где его будут жалеть, кормить с ложечки и говорить, какой он замечательный сыночек.
— Что? Что "если"? Разводом пугать будешь? Да кому ты нужна в полтинник? — Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Встречай Новый год одна! Я еду к маме, она важнее!
Дверь хлопнула. Так сильно, что с вешалки упала ложка для обуви и с металлическим лязгом покатилась по плитке.
Лена осталась стоять в коридоре. В одной руке — кухонное полотенце, в другой — пустота.
Тишина навалилась мгновенно. Она была густой, тяжелой, как то, что сейчас происходило. Только холодильник на кухне продолжал свое монотонное гудение, да капля воды из крана в ванной гулко ударяла о фаянс. Кап. Кап. Кап. Сергей обещал починить кран неделю назад. "Потом, Лен, не гунди".
Она медленно сползла по стене вниз, прямо на холодную плитку. Села, обняв колени. Перед глазами стоял тот самый майонез, который он купил не тот. Почему-то именно эта деталь сейчас казалась самой обидной. Не слова про "кому ты нужна", а этот чертов майонез. Как символ того, что ее никто не слышит. Никогда.
Нужно было плакать. В фильмах в такие моменты женщины рыдают, размазывая тушь. Лена потрогала щеку. Сухо. Внутри было пусто и гулко, как в выпотрошенной тыкве.
Она просидела так минут двадцать. Нога затекла. Встала, морщась, поплелась на кухню.
На столе — разгром. Половина огурцов нарезана, половина лежит целыми зелеными тушками. Утка в маринаде смотрит на нее немым укором.
— Так, — сказала она вслух. Голос прозвучал скрипуче. — Ивановы. Петровы.
Нужно звонить. Отменять. Что сказать? "Муж бросил меня за восемь часов до Нового года"? Стыдно. Господи, как же стыдно. Перед людьми, перед собой. Скажут: "Ну, бывает, заболела свекровь". Но они поймут. Все всё поймут. Взгляды эти жалостливые... "Бедная Ленка".
Она взяла телефон. Руки дрожали мелкой противной дрожью. Написала в общий чат: *"Ребята, простите. Форс-мажор. У Сережиной мамы приступ, он уехал, я, наверное, тоже поеду. Все отменяется. Люблю вас, с наступающим!"*
Отправила. Телефон тут же пиликнул — посыпались вопросы, смайлики с грустными рожицами, пожелания здоровья Нине Петровне. Лена отложила гаджет экраном вниз. Врать было противно, но признаться в правде — невыносимо.
Что теперь?
Она посмотрела на утку. Готовить? Зачем? Одной столько не съесть.
Выкинуть? Жалко, фермерская, дорогая.
Лена механически сунула противень в духовку. Пусть жарится. Запах будет жилой, праздничный. Хоть какая-то иллюзия жизни.
Она налила себе вина. Того самого, которое открыла для маринада. Дешевое, кислое, из картонной коробки. Сделала глоток прямо из кружки. Тепло разлилось по пищеводу, немного отпустило зажатую в узел диафрагму.
В квартире было темно. За окном начинались ранние зимние сумерки. Снег с дождем лепил в стекло, оставляя мутные потеки. На подоконнике мигала гирлянда, которую она повесила вчера. Красный-синий-зеленый. Красный-синий-зеленый.
Лена подошла к окну. Двор был забит машинами. Люди спешили. Кто-то тащил елку, кто-то пакеты из "Пятерочки". Все куда-то шли, к кому-то. Все были парами, семьями, компаниями.
— Ну и пошел ты, — сказала она тихо, обращаясь к своему отражению в темном стекле. Женщина в отражении выглядела усталой, с небрежным пучком на голове и в фартуке с пятном от свеклы. — Пошел ты, Сережа. И мама твоя.
Она вдруг почувствовала странную злость. Не обиду, а именно злость. Холодную, расчетливую.
Она двадцать лет плясала под эту дудку. "Маме плохо", "Маме нужно", "Мама обиделась". А когда у Лены была температура тридцать девять, Нина Петровна пришла в гости и требовала чай, потому что "ну ты же ходишь, значит, не умираешь". А Сережа сидел рядом и ел печенье.
Лена вернулась к столу. Взяла миску с недорезанным оливье. Смахнула все в мусорное ведро. С грохотом. Прямо так, с майонезом (тем самым, жидким) и горошком.
— Не буду, — сказала она громко в пустоту квартиры. — Не хочу оливье. Ненавижу оливье.
Стало легче.
Она прошлась по квартире. Взгляд упал на журнальный столик у дивана, где еще час назад лежал Сергей. Там остался его планшет. Старенький айпад с трещиной на экране, который он использовал для игр и Ютуба. Экран загорелся от уведомления.
Лена хотела пройти мимо. Чужие письма читать нельзя — это она усвоила с детства. Но экран не гас. И на нем висело сообщение. Не из Ватсапа, а из Телеграма, который на телефоне Сергея всегда был запаролен, а здесь, видимо, остался открытым.
Имя отправителя заставило ее остановиться. Не "Мама". И даже не "Нина Петровна".
Контакт был записан как
Странно. Зачем сантехнику писать в 31 декабря в 16:30?
Лена подошла ближе. Наклонилась. Сердце почему-то начало бить в ребра медленно и сильно, как молот. Тум. Тум. Тум.
Сообщение гласило:
*"Зай, ну ты где? Шампанское греется, я уже в душе. Твоя грымза отпустила?"*
Лена моргнула. Буквы расплылись, потом собрались снова. "Зай". "Грымза".
Грымза — это она? Лена?
Или Нина Петровна?
Нет. Сантехник ЖЭК не называет клиентов "Зай".
Рука сама потянулась к планшету. Пароля не было. Видимо, дома Сергей расслаблялся, считая жену слишком тупой или слишком интеллигентной для проверок гаджетов.
Она открыла чат.
Переписка длилась полгода.
*"Скучаю".*
*"Когда ты приедешь?"*
*"Купила то белье, которое тебе понравилось".*
*"Эта старая дура опять заставила на дачу ехать?"* (Это было в августе. Да, они тогда ездили к Нине Петровне копать картошку).
*"Потерпи, малыш, я скоро уйду от нее. Просто сейчас ипотеку закроем..."*
Лена читала, и ее мир, такой привычный, серый, но устойчивый, рушился. Без звука. Просто осыпался пылью, как старая штукатурка.
Он не поехал к маме.
Мама была прикрытием. Идеальным, железобетонным прикрытием, которое работало годами. Лена сама, своими руками, собирала его каждый раз, жалея "бедную больную старушку", пока ее муж...
"Сантехник ЖЭК". Какая пошлость. Какая банальность.
Внизу экрана появилось новое сообщение. Сергей печатал ответ. Синхронизация показывала это в реальном времени.
*"Выехал. Пробки жуткие. Грымза устроила истерику, еле вырвался. Сказал, что к матери. Она поверила, как всегда. Купил нам тот коньяк, что ты просила. Скоро буду, целую везде".*
Лена выронила планшет. Он упал на ковер с глухим стуком.
Значит, коньяк — туда. И конфеты — туда. И новый кашемировый свитер — туда.
А ей — "Встречай одна, ты никому не нужна".
Ее начало трясти. Зубы выбивали дробь. Это был шок. Организм отказывался принимать информацию. Двадцать пять лет. Сын в институте в другом городе. Общий быт, общие долги, общие воспоминания. Все это сейчас перечеркнуто словом "грымза".
Вдруг тишину разорвал звонок стационарного телефона. Того самого, городского, который они не отключали только ради одной цели.
Этот номер знала только Нина Петровна.
Лена замерла. Взгляд метался от планшета на полу к белому аппарату в коридоре.
Если Сергей поехал к любовнице, прикрываясь матерью... То знает ли мать? Или она тоже в игре?
Телефон надрывался. Требовательно, истерично.
Лена сделала шаг. Второй. Подняла трубку.
— Алло? — Голос чужой, ледяной.
— Ленка, ты? — Голос свекрови был бодрым. Не умирающим. Даже не слабым. На фоне работал телевизор, шло какое-то ток-шоу. — Слушай, а Сережа уже выехал? Я ему на мобильный звоню, он сбрасывает. Абонент не абонент.
Лена прижалась лбом к прохладным обоям.
— Выехал, Нина Петровна. К вам выехал.
— А, ну слава богу. А то я список забыла ему продиктовать. Пусть в аптеку по дороге заедет, у меня "Капотен" кончается. И хлеба пусть купит, а то мне выходить скользко.
Пауза. Лена слышала, как в трубке щелкают семечки. Свекровь лузгала семечки. Умирающая женщина с гипертоническим кризом.
— Нина Петровна, — медленно проговорила Лена. — А вы разве не умираете? Сережа сказал, у вас криз. Скорую хотел вызвать.
— Какой криз? — искренне удивилась свекровь. — Давление с утра скакало, но я таблетку выпила и все. Я ему сказала просто: "Сынок, скучно мне, заехал бы как-нибудь". Он сказал: "Мам, не сейчас, Ленка там готовится". А потом перезвонил через час и говорит: "Ладно, мам, приеду. Ленка достала, сил нет, хочу у тебя Новый год встретить". Ну я и обрадовалась. Так он едет или нет? Мне картошку ставить варить?
Лена закрыла глаза. Картинка сложилась. Последний пазл встал на место с громким щелчком.
Он использовал мать. Он накрутил ситуацию. Он спровоцировал скандал специально, чтобы хлопнуть дверью и уйти "легально". Чтобы не он был подлецом, который бросил жену в праздник, а она была "черствой истеричкой", которая выгнала мужа от больной матери.
Гениально. Просто гениально.
— Лена? Ты там уснула? — гаркнула трубка.
— Нет, Нина Петровна, — Лена открыла глаза. В них больше не было слез. Только холодная, злая ясность. — Он не приедет.
— В смысле? Ты же сказала — выехал!
— Он выехал. Но не к вам.
— А куда?
Лена посмотрела на планшет, где "Сантехник ЖЭК" прислал фото двух бокалов и подпись: *"Жду, мой тигр"*.
— Нина Петровна, — сказала Лена очень четко, проговаривая каждую букву. — Ваш сын поехал к шлюхе. И прикрылся вами. Сказал, что вы при смерти. Врал мне, врал вам.
— Да ты что несешь, дрянь?! — взвизгнула свекровь. — Мой Сережа?! Да он... Да ты просто завидуешь, что он маму любит! Пьяная там, что ли?!
— Трезвая. Пока еще трезвая.
Лена повесила трубку. Выдернула шнур из розетки.
В квартире снова стало тихо. Но теперь это была другая тишина. Не тишина жертвы. Это была тишина перед бурей.
Она вернулась на кухню. Утка в духовке начала шкворчать, распространяя одуряющий аромат яблок и корицы.
Взгляд Лены упал на ключи от машины, лежащие на тумбочке. Запасной комплект. Сережа в спешке забыл, что у Лены есть свои ключи от его любимой "Тойоты", на которой он укатил к "Сантехнику". А машина оформлена на Лену. Кредит брала она, на свою зарплату, потому что у него тогда были "трудности с официальным доходом".
В голове начал формироваться план. Злой, сумасшедший план.
Она посмотрела на часы. 17:00.
До Нового года семь часов.
В планшете снова пиликнуло.
Сергей: *"Подъезжаю. Выходи встречать, руки заняты пакетами"*.
И геолокация. Он скинул ей точку, чтобы она знала, куда выходить.
Лена усмехнулась. Губы были сухими, улыбка вышла хищной.
Она знала этот адрес. Элитная новостройка на набережной.
Она сорвала с себя передник. Швырнула его прямо в мусорное ведро, поверх оливье.
Подошла к зеркалу. Усталая тетка с пучком? Ну уж нет.
Она распустила волосы. Они рассыпались по плечам, еще густые, красивые, каштановые.
Достала из шкатулки красную помаду, которой не пользовалась лет пять. "Слишком ярко", — говорил Сережа.
Накрасила губы. Ярко-алая черта на бледном лице выглядела как боевая раскраска.
— Встречай Новый год одна? — спросила она у зеркала. — Ну нет, дорогой. Мы встретим его вместе. Только ты этого не забудешь.
Она взяла телефон. Набрала номер.
— Алло, Паша? — Сын. — Привет, родной. Нет, ничего не случилось. Слушай, ты говорил, твои друзья ищут хату на вписку на Новый год? Да, бесплатно. Прямо сейчас. Но с одним условием. Вы должны помочь мне вынести кое-какие вещи. Да. Все вещи отца. На помойку? Нет, сынок. Мы отвезем их по одному адресу.
Она сжала ключи от машины в кулаке. Металл врезался в кожу, причиняя боль, которая отрезвляла.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.