– Виктор, я не могу... Сердце... – Лариса слабо опустилась на диван, бледнея на глазах. Ее рука дрожала, когда она потянулась к валидолу.
Я замер у порога, сжимая в кармане ключи от дачи. Собрался было уехать на выходные, подумать.
– Опять? Сейчас вызову скорую.
– Не надо скорую, – она закрыла глаза, и по ее щеке покатилась слеза. – Они опять ничего не найдут. Это ты... Ты своими разговорами сведешь меня в могилу. Ты хочешь этого?
Я не хотел. Конечно, не хотел. Но я также не хотел и дальше жить в этой квартире, в этой тесной хрущевке, где каждый угол напоминал мне о прожитых тридцати восьми годах брака. Тридцать восемь лет. Почти четыре десятилетия рядом с одним человеком. И вот теперь, когда мне исполнилось шестьдесят, я понял, что больше не могу.
Разговор о разводе я затеял неделю назад. Выбрал вечер, когда мы сидели на кухне за чаем. Сказал просто, без лишних слов. Мол, чувства угасли, живем по инерции, пора разъехаться. Я думал, она поймет. В конце концов, Ларисе пятьдесят восемь, она взрослая женщина, прожившая свою жизнь. У нас есть дочь Алена, уже тридцать пять лет, давно живет в другом городе, замужем, своя семья. Нас ничто не держит вместе, кроме привычки.
Но Лариса восприняла мои слова так, будто я объявил ей смертный приговор. Сначала были слезы, истерика, обвинения. Потом тишина. А на следующее утро началось.
– У меня болит сердце, – сказала она, едва встав с кровати. – Виктор, вызови скорую. Мне плохо.
Я вызвал. Приехали быстро, молодой фельдшер и пожилая женщина-врач. Измерили давление, сделали кардиограмму, послушали. Ничего особенного не нашли. Давление чуть повышено, но это нормально для ее возраста и стресса. Посоветовали обратиться к участковому врачу, если будет ухудшение.
Ларисе стало легче сразу после их отъезда. Она выпила чаю, даже поела немного. Но стоило мне упомянуть, что завтра собираюсь на дачу, как она снова схватилась за грудь.
– Ты бросишь меня одну? Когда мне так плохо?
Я не поехал. Остался дома. И в эти выходные тоже не поехал. Потому что каждый раз, когда я брал в руки сумку или ключи, у Ларисы начинался приступ.
Дача. Небольшой участок в пятнадцати километрах от города, с маленьким домиком и садом. Мы купили ее несколько лет назад, когда я еще работал инженером на заводе «Восход». Тогда казалось, что это место для нас обоих, для тихого отдыха на пенсии. Но теперь дача стала для меня символом свободы. Там я мог побыть один, подумать, просто посидеть на крыльце с книгой. Лариса туда ездить не любила. Говорила, что комары кусают, что туалет на улице неудобный, что скучно там.
А мне там было хорошо. И я хотел уехать туда хотя бы на несколько дней, чтобы все обдумать.
Но теперь каждая попытка уехать заканчивалась одинаково. Бледность, слабость, жалобы на боли в сердце. И я оставался.
Через неделю позвонила Алена. Услышала от матери, что у нас кризис в семье.
– Пап, мама говорит, что ты хочешь развода, – голос дочери был осторожным. – Это правда?
– Правда, – я не стал скрывать. – Алена, я устал. Понимаешь? Мы с мамой уже давно не муж и жена. Мы просто соседи по квартире.
– Но она говорит, что у нее больное сердце. Что ей плохо из-за этих разговоров.
– Скорую вызывали три раза за эту неделю. Врачи ничего серьезного не находят.
– Может, это стресс? Пап, ну подумай. Мама всю жизнь посвятила семье, а теперь ты...
– А теперь я хочу пожить для себя. Это эгоизм?
Алена вздохнула.
– Не знаю, пап. Но мама звонит мне каждый день и плачет. Говорит, что ты ее убиваешь.
После этого разговора я почувствовал себя виноватым. Может, и правда я слишком резко? Может, нужно подождать, дать ей привыкнуть к мысли о разводе? Но ведь ей уже пятьдесят восемь, а мне шестьдесят. Сколько еще ждать? До семидесяти? До восьмидесяти?
На следующий день я решил просто выйти погулять. Сказал Ларисе, что схожу в магазин за хлебом. Она лежала на диване с закрытыми глазами и только кивнула. Я вышел, купил хлеба, прошелся по парку. Подышал свежим воздухом. Немного отпустило.
Вернулся через час. Открыл дверь тихо, чтобы не беспокоить, если она спит. И услышал голоса на кухне. Лариса разговаривала с соседкой Валентиной.
– Да ты что! – голос Валентины был полон возмущения. – Совсем совесть потерял! Ты ему всю жизнь отдала, а он теперь на дачу свою собирается, бросить тебя больную хочет!
– Я ему не говорю ничего, – голос Ларисы был бодрым, обычным, без всякой слабости. – Пусть уезжает. Только боюсь, что не выдержит мое сердце. Вот вчера опять так прихватило, думала, конец. Но ему все равно.
– Мужики все одинаковые, – вздохнула Валентина. – Эгоисты. А ты держись, Лариска. Не давай ему уйти так просто.
Я замер в коридоре. Бодрый голос. Обычный тон. Никакой слабости, никаких жалоб на плохое самочувствие. Я осторожно прикрыл входную дверь и громко открыл ее снова, как будто только что вошел.
– Это ты, Витя? – крикнула Лариса с кухни.
Я зашел. Она сидела за столом с Валентиной, перед ними стояли чашки с чаем и тарелка с пирогом. Румяная, живая, улыбающаяся.
– А, ты уже пришел, – она быстро поднялась. – Валя, мне, наверное, надо прилечь. Что-то голова кружится.
– Да, да, конечно, – Валентина посмотрела на меня с осуждением. – Иди, отдохни. А я пойду.
Соседка ушла, а Лариса медленно побрела в спальню, придерживаясь за стену. Я стоял на кухне и смотрел на ту самую тарелку с пирогом. Половина съедена. Значит, аппетит был хороший.
В тот вечер я ничего не сказал. Просто наблюдал. Она лежала в постели, вздыхала, просила принести ей воды, таблетки. Я приносил. И думал.
На следующий день я пошел в поликлинику. Попросил встречи с нашим участковым врачом, Ириной Сергеевной. Она была внимательной женщиной лет пятидесяти, знала нашу семью много лет.
– Виктор Николаевич, – она посмотрела на меня поверх очков. – Чем могу помочь?
Я рассказал ей все. Про разговор о разводе, про внезапные приступы, про то, что скорая ничего не находит. Про то, что видел ее бодрой с соседкой.
Ирина Сергеевна слушала молча, кивая.
– Понимаю, – сказала она наконец. – Знаете, Виктор Николаевич, я не имею права ставить диагноз, не осмотрев пациента. Но скажу вам честно, как человек человеку. То, что вы описываете, это не редкость. Особенно в отношениях в браке после стольких лет. Манипуляции в семье, когда один партнер использует жалость и чувство долга, чтобы удержать другого. Болезнь, реальная или воображаемая, это мощное оружие.
– Так что мне делать?
– Настаивайте на обследовании. Полном. Если у нее действительно больное сердце и есть сердечные заболевания, это нужно лечить. А если нет, то она сама поймет, что вы больше не поддаетесь на эту ложь в отношениях.
Я вышел из поликлиники с тяжелым чувством. С одной стороны, облегчение. Значит, не я схожу с ума, значит, это действительно похоже на манипуляцию. С другой стороны, тоска. Неужели женщина, с которой я прожил почти сорок лет, способна на такое? Неужели она готова симулировать болезнь, лишь бы не остаться одной?
Дома я застал ее в спальне. Она лежала, отвернувшись к стене.
– Лариса, – сказал я. – Завтра мы идем к кардиологу. Я записал тебя на прием. Сделают все анализы, проверят сердце как следует.
Она не ответила. Только плечи ее напряглись.
– Если там найдут что-то серьезное, будем лечиться, – продолжал я. – А если нет, тогда нам с тобой надо поговорить. Серьезно поговорить.
– О чем говорить? – она резко повернулась ко мне. Лицо красное, глаза сухие. – Ты же уже все решил. Ты хочешь меня бросить. Старую, больную женщину бросить. Вот что ты хочешь.
– Я хочу понять, больная ты на самом деле или нет.
– Как ты смеешь! – она вскочила с кровати, и я невольно отметил, как легко она это сделала. – Ты меня в обмане обвиняешь? Я притворяюсь, по-твоему?
– Не знаю, – честно ответил я. – Поэтому и пойдем к врачу. Пусть специалисты скажут.
Она заплакала. Настоящими слезами, навзрыд. Села обратно на кровать и закрыла лицо руками.
– Ты не понимаешь, – всхлипывала она. – Я боюсь. Боюсь остаться одна. Боюсь одиночества в старости. Всю жизнь я была рядом с тобой. Работала бухгалтером, приходила домой, готовила, убирала, растила Алену. А теперь что? Ты уйдешь, и я останусь совсем одна в этой квартире. Доживать свой век.
– Лариса, тебе пятьдесят восемь. Это не конец жизни.
– Для меня конец, – она подняла на меня красные глаза. – Без тебя это конец.
Я смотрел на нее и не знал, что чувствовать. Жалость? Раздражение? Вину? Все вместе, наверное.
– Поэтому завтра идем к врачу, – повторил я тверже. – И никаких отговорок.
Но наутро она не смогла встать. Лежала бледная, жаловалась на головокружение и сильную слабость. Я вызвал скорую. Приехали те же врачи, что и в прошлый раз. Измерили, осмотрели.
– Давление повышено, – сказал фельдшер. – Но не критично. Нужно обратиться к участковому терапевту, получить направление к кардиологу.
– Мы как раз собирались сегодня, – сказал я. – Но она говорит, что не может встать.
Врач посмотрела на Ларису внимательно.
– Встать можете?
– Не знаю, – прошептала Лариса. – Кружится все.
– Попробуйте.
Лариса медленно села, потом встала. Покачнулась, но устояла.
– Вполне можете дойти до поликлиники, – сказала врач. – Желательно с сопровождением. Муж может помочь.
Когда они ушли, Лариса снова легла.
– Не пойду, – сказала она. – Не могу.
Я не стал спорить. Просто оделся и вышел из квартиры. Прошелся по улице, дошел до парка, посидел на скамейке. Думал о том, что делать дальше. О том, что это похоже на какой-то замкнутый круг. Она симулирует болезнь, чтобы я не ушел. Я остаюсь из чувства долга и жалости. Но моральный выбор этот делает меня все более несчастным. А ее? Разве она счастлива, удерживая меня таким способом?
Вспомнил слова Ирины Сергеевны. Нужно настаивать на обследовании. Поставить условие. Или лечиться, или признать, что манипуляция не работает.
Вернулся домой через два часа. Зашел тихо. И снова услышал голоса на кухне. Лариса и Валентина.
– ...да он не понимает ничего, – говорила Лариса совершенно нормальным голосом. – Думает, уедет на свою дачу, и все. А я что, должна сидеть здесь и ждать, когда он вернется? Если вернется вообще.
– Так ты ему и скажи, что совсем плохо станет, если он уедет, – советовала Валентина. – Пусть боится.
Я толкнул дверь кухни. Обе женщины замолчали и уставились на меня. На столе снова стояли чашки с чаем, печенье, конфеты. Лариса сидела прямо, бодро, без всяких признаков слабости.
– Виктор, ты... – она побледнела, но уже не от болезни, а от испуга. – Ты когда пришел?
– Только что, – я посмотрел на нее. – Валентина, извините, но мне нужно поговорить с женой. Наедине.
Соседка быстро ушла, бросив на Ларису сочувствующий взгляд. Мы остались вдвоем на кухне. Я сел напротив жены.
– Лариса, я слышал ваш разговор. И не только сегодняшний. Неделю назад тоже слышал.
Она молчала, опустив глаза.
– Ты притворяешься, – сказал я спокойно. – Ты используешь болезнь, чтобы удержать меня. Это называется манипуляция. И это не любовь. Это страх.
– А что мне еще остается? – она подняла на меня глаза, полные слез. – Ты хочешь уйти. Хочешь жить без меня, на своей даче, на свободе. А я? Что будет со мной? Никому не нужная старуха, одна в квартире. Это и есть одиночество в старости, Виктор. Вот чего я боюсь.
– Но ложь во благо, как ты думаешь, это решение? Ты хочешь, чтобы я остался из жалости? Это же не жизнь, Лариса. Ни для тебя, ни для меня.
– А развод после пятидесяти, это жизнь? – ее голос стал жестким. – Это что, нормально, по-твоему? Прожить вместе столько лет и расстаться?
– Иногда это единственный выход, – я устало потер лицо руками. – Я не люблю тебя. Не люблю уже давно. И ты, думаю, тоже. Мы просто привыкли друг к другу. Это не любовь, это привычка. И чувство долга. И супружеский долг, который я тяну, как ярмо.
– Но ведь было же что-то, – прошептала она. – Раньше. Было ведь?
– Было, – согласился я. – Давно. Но это прошло. И ты это знаешь.
Мы сидели молча. За окном темнело. Слышались голоса детей во дворе, где-то лаяла собака. Обычная жизнь продолжалась вокруг, а мы сидели в этой кухне и не знали, что делать дальше.
– Может, нам стоит сходить к семейному психологу? – предложила вдруг Лариса. – Попытаться сохранить семью? Может, он поможет нам разобраться, как сохранить семью, если еще не поздно.
Я посмотрел на нее. В ее глазах была надежда. Слабая, но все же надежда.
– Не знаю, – честно ответил я. – Может быть. Но только если ты прекратишь эту игру с болезнью. Только если мы будем честны друг с другом.
– Я честна, – она вытерла слезы. – Мне действительно бывает плохо. Когда ты говоришь о разводе, у меня действительно сердце болит. Это не притворство.
– Тогда пойдем к кардиологу. Пройдешь обследование. Если там найдут проблемы, будем лечить.
– А если не найдут?
– Тогда признаешь, что это психосоматика. И пойдешь не только к психологу, но и к психотерапевту.
Она кивнула. Медленно, неуверенно, но кивнула.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Договорились.
На следующий день мы пошли в поликлинику вместе. Ирина Сергеевна выписала направления на все анализы, на кардиограмму, на УЗИ сердца. Сказала, что через неделю будут готовы результаты.
Эта неделя прошла странно. Лариса больше не жаловалась на приступы. Мы жили как два соседа по квартире, почти не разговаривая. Она готовила, я ел. Я смотрел телевизор, она сидела в спальне. Каждый в своем мире.
Результаты пришли через десять дней. Я пошел за ними один. Ирина Сергеевна просмотрела все бумаги и посмотрела на меня.
– Виктор Николаевич, сердце у вашей супруги в порядке. Есть возрастные изменения, небольшая аритмия, но ничего серьезного. Никаких заболеваний, которые могли бы вызывать такие приступы, как вы описывали.
Я кивнул. Ожидал такого результата, но все равно внутри что-то сжалось.
– Что вы посоветуете?
– Психотерапевт, – сказала она прямо. – И, возможно, семейный психолог. Если вы хотите попытаться сохранить отношения. Но знаете, Виктор Николаевич, иногда жалость и любовь, это не одно и то же. И оставаться вместе только из жалости, это не выход. Для обоих.
Я вернулся домой с тяжелым сердцем. Лариса встретила меня в коридоре. По ее лицу я понял, что она уже догадалась о результатах.
– Ничего не нашли, да? – спросила она тихо.
– Нет, – я протянул ей бумаги. – Сердце в норме. Ничего серьезного.
Она взяла листы, посмотрела на них и медленно опустилась на стул в коридоре.
– Значит, я просто... притворялась? – ее голос дрожал. – Или это была психосоматика?
– Не знаю, – я присел рядом. – Может, и то, и другое. Страх вызывает реальные симптомы. Но важно не это. Важно, что делать дальше.
– Ты все равно хочешь развода? – она посмотрела на меня, и в ее глазах была только усталость. Больше не было ни слез, ни истерики. Просто усталость.
– Я хочу перемен, – ответил я. – Лариса, нам нужно что-то менять. Так жить нельзя. Может, нам действительно стоит сходить к психологу. Попробовать разобраться, что между нами осталось. Если осталось.
– А если ничего не осталось?
– Тогда разойдемся. Но по-человечески. Без манипуляций, без обид. Просто признаем, что жизнь после развода, это тоже жизнь. И, может быть, лучшая жизнь, чем сейчас.
Она долго молчала. Потом встала и пошла в спальню. Я остался сидеть в коридоре, глядя на закрытую дверь.
Прошло несколько дней. Я ждал, что она скажет свое решение. Но она молчала. Мы жили в этой тишине, как в коконе. И однажды вечером я решил, что пора действовать.
Я стоял в дверях спальни и смотрел на нее. Она лежала, отвернувшись к стене, и ее плечи мелко вздрагивали. Рядом на столике лежал тонометр, показывавший заоблачные цифры, которым я уже не верил.
Я подошел к кровати.
– Лариса, – сказал я тихо. – Я сходил в поликлинику. Поговорил с Ириной Сергеевной. Она сказала, что готова выписать тебе направление в прекрасный кардиологический санаторий. На целый месяц.
Она резко перевернулась. В ее глазах был не страх, а испуг.
– Что? Нет... Я не поеду одна. Мне станет плохо.
– Я знаю, – я взял со стола тот самый тонометр и положил его себе в карман. – Поэтому я не поеду на дачу. Я останусь. Но только при одном условии.
Она смотрела на меня, затаив дыхание.
– С завтрашнего дня мы идем к семейному психологу. Или к тому кардиологу, которому ты не будешь врать. Выбирай. Решай сама.