Рассказ
После того как «Дельта» впервые выехала со двора, жизнь у Георгия будто сменила передачу.
До этого всё тянулось на первой: школа, огород, бабушкины картошки, редкие интернетные вспышки над телефоном, как НЛО над полем.
Теперь у него в сарае стояла живая, ревущая «двухколёсная мечта», и каждое утро начиналось с вопроса: «Поедем?»
Вовка, ещё недавно официальный враг по перепалкам за школой, внезапно сделался чем-то вроде штурмана.
— Понимаешь, маршал, — любил он рассуждать, усаживаясь сзади и цепляясь за плечи, — с мопедом жизнь делится на «до» и «после». До — ты пешком, после — ты человек.
— А до этого я кто был? — лениво интересовался Георгий.
— До этого ты был пехота, — серьёзно отвечал Вовка. — А теперь — мотострелки.
Они бороздили деревню, как разведка: мимо удивлённых бабок, мимо мужиков у магазина, мимо завистливых пацанов, которым казалось, что «Дельта» им по справедливости должна была достаться. Иногда Вовка показывал на чей-нибудь забор и сообщал важным тоном:
— Тут живёт тётка, которая всех сглазить может. Не тормози.
Или:
— Тут собака, у неё мозгов больше, чем у половины нашей школы. Они, кстати, с Колькой одного уровня развития.
Слово «гонки» впервые прозвучало где-то между витриной сельмага и ящиком с пивом.
У прилавка толпились местные мужчины, делая вид, что глубоко изучают ассортимент тушёнки. На самом деле они изучали слухи.
— Говорят, в этом году снова мопедные состязания будут, — небрежно бросил один.
— С призом, — подтвердил другой. — Денежным. Не ведром картошки.
— И трассу, вроде, через наш район проложат, — мечтательно добавил третий.
Георгий стоял в очереди за хлебом и делал вид, что его это не касается, но ухом слушал так, что чуть батон не выронил. Вовка, естественно, потом всё разжевал:
— Понимаешь, маршал, это шанс. Мы — на «Дельте», весь район — в осадке. Нас потом в легендах будут вспоминать. Ну или в поминках. Но это не обязательно.
Гонка маячила впереди, как картинка из журнала: яркая, но далёкая. Реальная жизнь пока была другой.
В один вполне обыкновенный день бабушка достала из буфета свёрнутое вчетверо направление и, поморщившись, сказала:
— Таблетки мои закончились. В аптеке надо взять. Эти — каждый день, без пропусков. Ты, Жор, съездишь в райцентр. На чём тебе ехать, я уже догадываюсь.
Она пыталась улыбнуться, но вышло тревожно.
Георгий взял бумагу, как донесение на фронт. Рука у бабки дрогнула, пальцы задержались на его ладони:
— Смотри там, не геройствуй. Мне живой внук нужен, а не памятник на перекрёстке.
За совет по поводу «не геройствуй» отдельно высказался дядя Гриша.
— На своих конях, — кивнул он в сторону сарая, — многие думают, что бессмертные. А дороги любят доказывать обратное. Езжай ровно, повороты не режь, яму увидел — не обижайся на неё, объезжай.
— Понял, — кивнул Георгий. — Умный водитель — это тот, кто…
— …не делает глупостей, — закончила за него бабка с кухни. — Все вы одинаково умные.
Георгий завёл «Дельту». Мотор пару раз кашлянул, как дед перед тостом, потом заурчал и смирился со своей миссией. Он выехал на шоссе и поймал себя на том, что едет почти по-взрослому: не гонит, высматривает ямы, по сторонам глядит, как будто за рулём не мопеда, а ответственной жизни.
Шоссе тянулось между полей. Лето медленно разогревалось, вороны философствовали на проводах, редкие столбы связи то дарили одну робкую палочку сети, то забирали, как игрушку у капризного ребёнка. В рюкзаке шуршало направление, а под ним лежали аккуратно сложенные бабушкины деньги — вся её «финансовая мощь».
У речки дорога чуть уходила вниз. Там всегда было свежее: холодный запах воды, сырой земли и прорастающих летом планов местных рыбаков. Ещё зимой мужики в магазине живописали:
— Там, ниже по течению, яма царская. Рыба сама на крючок просится. Только дойти надо.
Каждый раз, проезжая мимо, Георгий думал: «Вот бы хоть раз глянуть, где рыба добровольно записывается в уху». Но то темно, то мопед болеет, то просто не до этого.
Сегодня всё сходилось: день, время, мотор в настроении.
Он машинально сбавил ход и глянул на просёлочный съезд, утоптанный колеями. Лесок тёмной полосой уходил к реке. Оттуда веяло прохладой и чем-то таким, что называют словом «манит».
— Три минуты туда, три назад, — пробормотал он. — Бабка не обеднеет. В аптеке от меня ещё никто не убежал.
Он сам себе не особенно поверил, но повернул руль.
«Дельта» недовольно фыркнула на кочках, но подчинилась. Под колёсами захрустели камни, ветки царапнули по ногам, воздух стал плотнее и влажнее. Листва шуршала над головой, как будто обсуждала его решение.
Речка открылась резко, как занавес.
И вместе с ней — чужой джип.
Машина стояла под странным углом, как будто кто-то пытался воткнуть её носом в землю. Одно колесо висело в воздухе, другое утонуло в грязи. Лобовое стекло было сплошной трещиной.
Тишина стояла такая, что было слышно, как капля чего-то тёмного срывается и падает на влажную землю.
Георгий нажал тормоз так резко, что мопед занесло. «Дельта» обиженно заглохла, он едва удержался на ногах.
Первый удар пришёл в нос — запах.
Бензин, нагретый металлом. Сырая земля. И сладковатый привкус железа.
Кровь.
Мозг вежливо предложил: «Уедем и забудем. Ты ничего не видел. Речка как-нибудь потом».
Почему-то сердце в этот момент оказалось громче.
Георгий подошёл ближе. Внутри, за треснувшим стеклом, висел человек. Ремень врезался ему в грудь, голова запрокинута, на лбу и щеке расползалось тёмное пятно. Рот приоткрыт, дыхание — рваное, с хрипами, как у старого двигателя без масла.
— Эй… — сказал Георгий, сам себя не узнавая. Голос прозвучал тонко. — Дядь… вы… слышите?
Это был Вовкин отец.
Ответа, конечно, не последовало. Только ещё один тяжелый выдох.
Дверь не поддалась с первого рывка.
Не поддалась со второго. Металл чуть скрипнул, но будто упёрся: «Нет, парень, не сегодня».
У Георгия вспотели ладони, пальцы соскользнули с ручки.
— Так, — сказал он вслух, чтобы не сойти с ума от собственного молчания. — Ты пока не умирай. Это приказ. Я… сейчас.
Мопед завёлся не сразу. Нога дрожала, кикстартер предательски отскакивал. На четвёртой попытке мотор расхрипелся и, словно осознав, что от него реально что-то зависит, ожил.
Георгий вылетел на шоссе. Теперь он точно нарушал все дяди-Гришины наставления. Ямы промелькивали как серые тени, деревья сливались в зелёные полосы. В голове билось одно слово: «Сеть».
Телефон в кармане от тепла ладони казался живым. Георгий, держась одной рукой за руль, другой вытащил его, бросил взгляд на экран. Пусто. Ноль. Ни палочки.
Внутри поднялось такое матерное облако, которое он при бабке даже мысленно не использовал.
Столбы шли мимо, как равнодушные свидетели. Наконец в углу экрана вспыхнула одна палочка, тут же потухла. Потом — снова. Потом добавилась вторая. Интернет моргнул значком и пропал.
— Давай, давай, давай… — шептал он, словно разговаривая не с телефоном, а с судьбой.
Три палочки.
Он резко затормозил у обочины, чуть не шлёпнувшись вместе с мопедом в придорожную пыль. Набрал 112.
— Служба спасения, слушаем вас, — голос был спокойный, уравновешенный, как будто человек на том конце стоял не на краю паники, а в очереди за хлебом.
— Тут… авария! — выдохнул Георгий. — Машина, джип, его перевернуло к речке… Мужик внутри, он живой, но… кровь, много… он без сознания…
— Давайте по порядку, — мягко, но твёрдо сказал голос. — Назовите, пожалуйста, дорогу и ближайшие ориентиры.
И тут началась новая игра: «найди себя на карте, если ты в панике».
— Дорога на райцентр, со стороны… нашего села, — начал путаться Георгий. — После посадки… там ещё поворот к речке, ну… этот… который все ругают…
Оператор задавал вопросы чётко, как учитель, который не повышает голос, но из-за этого страшнее:
— Километровые столбы видите? Номер?
— Есть ли рядом дома, сторожка, заправка, остановка?
— Машина дымится? Есть запах горелого?
— Пострадавший шевелится? Дышит? Есть кровь изо рта, ушей, носа?
Георгий цеплялся за каждый вопрос и за каждый свой ответ, как за поручень.
— Дышит. Хрипит. Кровь по лицу… дверь не открывается.
— Очень хорошо, что вы не вытаскивали его сами, — похвалил голос. — Бригады уже выехали. Сможете вернуться к машине?
— Смогу. У меня мопед.
— Вернитесь, но не пытайтесь тянуть пострадавшего через стёкла и деформированные двери. Ваша задача сейчас — ждать нас и, если что, ещё раз набрать. Понятно?
«Ваша задача — ждать» прозвучало так странно. Всю жизнь от него ничего особенно не требовали. А теперь героизм заключался в том, чтобы сидеть и не делать глупостей.
Он развернулся и помчался обратно. Теперь дорога к речке была уже знакомой, но от этого ещё более страшной.
Просёлок встретил его молчанием.
Мопед он поставил на шоссе нарочно криво, чтобы его точно было видно. Для верности вытащил из кармана красную футболку, замахал ей над головой, как флажком, потом бросил на руль — пусть будет маяк.
У машины всё было по-прежнему. Мужик внутри дышал, хрип укорачивался, но не пропадал. Кровь на щеке подсохла и потемнела.
— Слышь, дядь, — тихо сказал Георгий, подходя ближе. — Ты это… давай без фокусов. Мне ещё бабушке лекарства везти. А ты, между прочим, в наше деревенское расписание не входил.
Он попытался пошутить, вышло криво. Внутри было пусто, как в конденсаторе перед зарядкой.
Сев на влажную траву, он прислонился спиной к холодному металлу. Трава промочила джинсы, от земли тянуло сыростью, по руке тут же пополз муравей, которому вообще было всё равно, кто у него над головой перевернулся.
Время сперва растянулось, как жвачка.
Каждый вдох пострадавшего — отдельный отрезок жизни. Каждый шорох в кустах — мини-пугалка. Затем, наоборот, всё ускорилось. Мысли бегали кругами: «Если бы не свернул… если бы не было мопеда… если бы сеть не поймал…»
Отец всплыл сам собой.
Отец, с его картами, стрелочками и фразами:
«Вот тут шли так-то, а здесь один маленький отряд решил не отклоняться от маршрута, и всё кончилось плохо. Потому что иногда надо было пойти не туда, куда все наметили. История, Жор, начинается с человека, который сказал себе: “А я сверну”».
Тогда это казалось красивой книжной мыслью. Сейчас — слишком реальной.
Гул моторов вытащил его из этих размышлений, как щелчок по лбу. Сначала далёкий, потом всё ближе. Потом — вой сирены, обрывающий лето пополам.
«Скорая» и пожарные примчались почти одновременно.
Люди в форме двигались быстро и деловито. Никакой киношной паники — будто они каждый день вырезают людей из железа.
— Водитель? — крикнули.
— Там, внутри, — показал Георгий, вставая. Колени затекли, он едва не упал.
Его спросили: когда увидел, был ли в сознании, не было ли огня. Он отвечал как на экзамене, только без шпаргалки.
Кто-то бросил вскользь:
— Правильно сделал, что сразу позвонил, парень. Молодец.
Слово «молодец» неожиданно застыло в воздухе, как мяч, который не долетел до ворот. Георгий никак не чувствовал себя «молодцом». Больше — человеком, который случайно оказался в нужном месте с работающим телефоном.
Когда джип разжали, человека аккуратно достали, уложили, подключили, увезли, тишина вернулась. На земле осталось только помятое пятно травы, несколько осколков стекла и глубокая колея от колеса.
— Аптека, — вдруг вспомнил Георгий, будто его кто-то дёрнул за ниточку. — Чёрт.
Райцентр встретил его привычной суетой и запахом асфальта, который тут щедро мазали по улицам. В аптеке всё было как всегда: очередь, плакаты с улыбающимися псевдодокторами и женщина за прилавком, которая видела слишком много рецептов и слишком мало денег.
Она забрала бумагу, пробежалась глазами:
— Это обязательно, это желательно, это — если богатые родственники в Америке. Что берём?
— Всё, — выдохнул он, вспомнив взгляд бабки. — У нас родственники в деревне. Лучше жить будем, чем богато.
Тётка хмыкнула, набрала коробочки, назвала сумму. Георгий отсчитал деньги. Руки всё ещё подрагивали, но уже привычно.
Назад он ехал чуть медленнее. Мопед урчал ровно, как кот на батарее. У поворота к речке он взглянул в ту сторону и тут же отвернулся. Там уже оставались не джип и кровь, а состояние. Этого хватало.
Деревня встретила его тем самым особым воздухом, в котором всегда что-то витает. Сегодня — новости.
У калитки бабы Зины стояла целая делегация из соседок. Они держали в руках авоськи, но в важности обсуждения давно забыли, что вообще собирались покупать.
— Я тебе говорю, вон там, за поворотом, — размахивала одна.
— Да не за поворотом, а к речке его понесло, дорогу подмыло же, сколько раз говорила, — возражала другая.
— Это тот, с пилорамы, — авторитетно подвела итог третья. — Не пьёт почти, кстати. Ему вот как.
Увидев Георгия на мопеде, они замолкли почти синхронно. В деревне это был особый жанр: молчать так, чтобы из молчания сочилась любознательность.
— Это он, — не особо шепча, произнесла самая бойкая. — Нашёл-то он.
Её тут же ткнули локтем:
— Тише. Ребёнок ещё.
— Какой там ребёнок… — пробормотала первая, но уже тише.
Бабушка ждала его на лавочке у ворот, как пост дежурный. Увидев, перекрестилась:
— Ну?
— Живой, — коротко ответил он. — Его увезли. В реанимацию, кажется.
Бабка опустилась обратно на лавку:
— Господи, спаси и сохрани… И тебя, и его.
Дети носились по улице, как воробьи, разбрасывая версии:
— Там машину разорвало пополам!
— Не ври, просто в кювет перевернулась!
— А Жорка его на руках вытащил и до самой «скорой» нёс!
— Ничего он не нёс, он только позвонил!
Слово «только» неприятно царапнуло слух. Георгий уже вполне понял, что иногда позвонить вовремя — это не «только».
К вечеру официальная жизнь тоже отреагировала: гонку перенесли. В сельмаге у прилавка с теми же банками тушёнки обсуждение шло полным ходом.
— Какие, к чёрту, покатушки, — возмущался один. — Тут человек едва не погиб.
— Значит, сейчас не время, значит, знак, — уверенно подхватил другой.
— А пацан этот, — кивок куда-то в сторону Георгиевой улицы, — не слабый оказался. Не каждый взрослый так бы сообразил.
— Ага, — согласился продавец, выдавая сдачу. — Звонил, ждал, не сбежал. Не дурак.
Когда Георгий зашёл купить хлеба, разговор как по щелчку переключился на цены. Но один из мужиков всё-таки не выдержал, кашлянул и сказал, глядя в сторону стеллажа с макаронами:
— Это… правильно ты там сделал. Не проморгал.
Сказано было как бы в пустоту, но всем было понятно, кому.
— Я просто… — начал Георгий по привычке, но осёкся. — Просто не уехал.
Слова «просто» вдруг показались слишком маленькими.
Через пару дней бабушка сказала, поправляя платок:
— Ты-ка в больницу скатайся. Тут вот передать надо, — она показала на пакет с лекарством. — И… того… — она неопределённо махнула в сторону Вовкиного дома. — С молодым навещай. Им там тоже непросто.
Районная больница всегда выглядела одинаково, как будто её построили сразу серой и усталой. Стены с пузырящейся краской, запах хлорки, смешанной с паром из столовой, коридоры, где время скрипит вместе с дверями.
Вовку Георгий нашёл без подсказок. Тот сидел на железном стуле у окна, сжав пальцы в замок так, будто кого-то душил. Прыщавый, рыжий, тот же самый Вовка — только будто выдернули из розетки его бесконечную наглость.
— Чего стоишь, как призывник перед медкомиссией? — буркнул он, заметив Георгия. Голос был сиплым. — Иди уже.
— Как он? — спросил Георгий.
— Сказали… — Вовка сглотнул, на секунду потерял голос, потом нашёл. — Сказали, если бы позже привезли — труба была бы. А так… шансы есть.
Слова «если бы позже» зависли между ними, как тяжёлая лампа.
— Я… — начал Георгий, — я… просто ехал. И всё.
— Угу, — хмыкнул Вовка странным, смешанным звуком. — Просто ехал. Просто решил к речке завернуть. Просто нашёл машину. Просто не проехал мимо. Просто дозвонился, когда сеть поймалась. Просто… — он махнул рукой. — Ничего такого, обычный день.
Он вдруг закрыл лицо ладонями. Плечи дрогнули — то ли от смеха, то ли от того, что смехом пытался прикрыть что-то совсем другое. Посидел так, потом выдохнул, убрал руки.
— Батя, как очухался ненадолго, сказал, — голос стал глуше: — «Ты, если того пацана увидишь… скажи ему спасибо. Это он мне ещё одну жизнь подарил». Я теперь, значит, официально должен тебе от отца… — он запнулся, будто слово «спасибо» было колючее. — Ну, в общем, передать.
Он посмотрел на Георгия с тем странным, новым уважением, в котором всё равно оставалось упрямство.
— А от себя, — продолжил уже привычным нагловатым тоном, — я добавлю: если когда-нибудь ещё захочешь мне морду набить — приходи. Я это теперь как знак судьбы воспринимать буду. Раз уж одно столкновение нам полезным вышло.
Георгий усмехнулся краем рта:
— С чего ты взял, что я тебя бить захочу?
— С этой жизни, маршал, — серьёзно сказал Вовка. — Она такая. Сначала бьёт, потом спасибо говоришь, если живой остался.
Где-то в конце коридора раздалось характерное «дзынь» медсестринского звонка, хлопнула дверь, кто-то ругнулся в палате за стеной. Больница жила своей привычной, вязкой жизнью.
Георгий вспомнил отцовскую карту. Если бы у отца была возможность нарисовать этот день, он наверняка провёл бы красную стрелку: от сарая с «Дельтой» — к речке, от речки — к телефону, от телефона — к больничному коридору. И подписал бы что-нибудь в своём духе:
«Наступательный манёвр частного значения. Исход: один спасённый, один повзрослевший».
Отец любил повторять:
«История начинается с человека, который однажды сказал: “А я пойду не туда, куда от меня ждут”».
В тот день Георгий даже не пошёл.
Он всего лишь свернул с шоссе к речке. На несколько минут.
Но потом эти минуты сделали очень длинный круг: по деревне, по больнице, по чужой и своей жизни.
А где-то там, на своей небесной кухне, отец, наверное, снова расправлял над столом карту, ставил аккуратную стрелочку в районе маленькой деревни и, щурясь, говорил:
— Ну что, Георгий. Наступательный манёвр номер два засчитан. Готовься, дальше будет интереснее.