Я всегда считала себя женщиной надёжной. Знаете, как стиральная машина «Вятка»: шумит, но работает. В инструкции к жизни было написано — жена должна быть терпеливой, хозяйственной, не болтать зря и не лезть к мужу, если он хмурится. Я выполняла всё по пунктам.
Наш маленький городок жил в 1996-м как в затянувшейся похмельной паузе после девяносто первого. Всё вокруг казалось помятым, как старый ватник: дома облупленные, люди — вечные должники, у каждого в кладовке хоть одна пустая трёхлитровая банка «на обмен». Муж мой, Лёша, работал электриком на заводе, который то закрывали, то открывали, как банку с шпротами на праздники. Я — бухгалтер в детсаду, где зарплату выдавали колготками и туалетной бумагой.
Каждое утро я вставала в шесть. Газовая плита шипела, как недовольная кошка, чайник свистел, и я шептала:
— Потерпи, чайник, сейчас и тебя починю.
И правда, всё вокруг требовало ремонта: кран капал, утюг плюнул на скатерть, соседка Люся жаловалась, что её Витька опять притащил домой телевизор без задней крышки.
Люся была моим барометром жизни. Она знала всё про всех и делала выводы, как участковый психолог.
— Ира, — говорила она, щурясь от сигареты, — твой Лёша, конечно, муж надёжный, но скучный, как манная каша без комочков. А мужчина должен хоть чуть-чуть раздражать!
— Меня? Он раздражает! — смеялась я.
— Нет, не тебя. Себя. Тогда не начнёт раздражать других.
Я не понимала тогда, что Люся говорила про усталость. Про ту, которая не лечится отпуском.
Мы с Лёшей жили «правильно». Без скандалов, без страстей, без историй. Я знала, что он по пятницам идёт «с ребятами пиво пить». Он знал, что я потом полвечера глажу его рубашки и смотрю «Поле чудес». Мы как будто жили в браке не друг с другом, а с расписанием.
Иногда, правда, мне хотелось, чтобы он просто сказал:
— Ира, ты у меня самая красивая, даже когда в бигуди.
Но Лёша не был из тех, кто говорит. Он чинил. Когда у меня в душе что-то скрипело — он молча брал отвёртку и правил полку. И я понимала: вот его любовь — аккуратная, деревянная, с саморезами вместо слов.
А потом пришли 90-е, как снег на голову, только без снега. Завод снова встал, деньги обесценились, а я вдруг почувствовала себя не женщиной, а какой-то деталью в чужом механизме. Всё вроде крутится — а я просто шестерёнка. Без имени, без права на сбой.
Однажды утром, пока я намазывала масло на чёрствый хлеб, Лёша сказал, не глядя:
— Ты стала какая-то... бракованная.
Я застыла с ножом в руке.
— Что?
— Ну, не как раньше. Всё не так. Ходишь, молчишь, будто мотор греется.
Он говорил это спокойно, без злости. И это было хуже, чем крик.
С того дня я перестала включать «Поле чудес». В пятницу гладила не рубашки, а мысли. Люся сказала:
— Ира, если муж называет жену бракованной, значит, либо он сам мастер из ЖЭКа, либо у него внутри уже всё проржавело.
Я тогда засмеялась. Но где-то глубоко, между сердцем и желудком, что-то щёлкнуло.
Через неделю после того разговора в доме начало ломаться буквально всё.
Сначала отвалилась ручка у чайника. Потом заклинило замок на входной двери — пришлось вылезать через окно. А потом не выдержала и я.
Это случилось в воскресенье. Мы сидели с Лёшей за обедом. На столе — гречка, котлеты и солёные огурцы в литровой банке, потому что трёхлитровую я уронила утром и теперь пол кухни пахло уксусом и осколками.
— Надо окно новое ставить, — сказал Лёша. — Сквозит.
— Может, сначала поговорим? — спросила я.
— О чём?
— Ну... о нас.
Он поднял глаза. В них не было злости — только усталость.
— Ира, ты всё придумываешь. У нас всё нормально.
Я хотела сказать, что «нормально» — это когда хочется домой, а не когда возвращаешься по привычке. Что «нормально» — это когда смех, когда руки тянутся, когда не нужно просить слова, как подачку. Но язык не повернулся. Я просто вздохнула и пошла мыть посуду.
Вечером позвонила моя подруга, Наташка. Та самая, что ушла от мужа ещё в девяносто втором и теперь торговала на рынке турецкими куртками.
— Ирка, ты чё, там совсем скисла? — бодро начала она. — Завтра поехали со мной на базу! Хоть людей увидишь, а не свои кастрюли!
Я отнекивалась, но она не дала вставить слово:
— Собери себя в пакет — и выходим в восемь.
На рынке пахло дешёвой кожей, кофе из автомата и надеждой. Наташка крутилась, как вентилятор, торговала, шутила, и я вдруг почувствовала себя живой. Меня звали, спорили, спрашивали цену, я улыбалась — и впервые за долгое время кто-то улыбался в ответ.
Вечером, когда мы складывали непроданные куртки в коробки, один из водителей, Серёга, подошёл помочь.
— Тяжело вам, девчонки, — сказал он. — А мужики ваши хоть носят ящики?
Наташка фыркнула:
— Мой носит — в другую квартиру. А у Иры муж — эконом-вариант: работает молча, пьёт молча, живёт молча.
Я покраснела:
— Не преувеличивай.
Серёга посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно:
— Молчуны самые страшные. Из них потом философы или беглецы получаются.
Мы засмеялись. Но в смехе было что-то острое, как иголка в подоле.
Дома Лёша уже спал. На кухне стояла тишина и запах вчерашней гречки. Я открыла окно — то самое, что “надо заменить”, — и вдохнула холод.
И вдруг подумала: а ведь можно не чинить. Можно просто выйти.
На следующий день я взяла отпуск «за свой счёт». Наташке сказала, что хочу помочь на рынке ещё неделю. Лёше — что еду к тёте в соседний город. Он кивнул, даже не спросив, к какой.
Через три дня я уже уверенно торговала кофточками, шутила с покупателями и даже научилась различать «модный бордо» от «вчерашней сливы». В кармане у меня шуршали первые собственные деньги — не зарплата, не подработка, а честно заработанное мной, без ведомости и подписи.
Однажды вечером, когда рынок уже закрывался, Серёга предложил подвезти. В машине пахло бензином и мятными жвачками. Мы ехали молча, пока он не спросил:
— Ира, а чего ты в жизни хочешь?
Я растерялась.
— Чтобы не ломалось, — ответила.
Он усмехнулся:
— А если не ломается — значит, уже мёртвое.
Я потом долго думала над его словами. И поняла, что всю жизнь боялась именно поломки — в вещах, в отношениях, во мне самой. Но, может, только через трещины и проходит воздух?
На четвёртый день Лёша приехал. Стоял на рынке в своей синей куртке и смотрел, как я отпускаю куртку какой-то женщине.
— Нашла себе приключений? — спросил он без приветствия.
— Нашла, — ответила я спокойно. — Себя.
Он молчал. Потом сказал:
— Вернись домой. У нас же всё нормально.
А я впервые улыбнулась не из вежливости, а потому что знала: нет. Уже не «нормально». Уже живо.
После того разговора на рынке я домой не вернулась. Сняла комнату у старушки в деревянном доме возле автовокзала. Комната была крошечная — кровать, стол, и на стене календарь с голой Софией Ротару. Но там пахло теплом, и никто не называл меня бракованной.
Поначалу было страшно. Я просыпалась ночью и слушала, как за стеной храпит сосед, как капает кран, и всё ждала, что Лёша придёт, стукнет в дверь, скажет: «Собирайся, поехали домой». Но он не пришёл. Наверное, решил, что сломанная жена должна сама чиниться.
Я стала торговать с Наташкой постоянно. Иногда подменяла её, иногда ездила с товаром на электричке в соседние города. Мир вдруг оказался большим — с мокрыми перронами, кофе из пластмассовых стаканчиков и разговорами с незнакомцами. Люди покупали куртки, рубашки, и у каждого была своя маленькая драма. Кто-то жаловался на мужа, кто-то на жизнь, кто-то просто хотел, чтобы с ним поговорили.
А я слушала — и понимала, что не одна такая. Что «бракованных» у нас пол-страны.
Однажды в конце ноября на рынке отключили свет. Снег валил, фонари не горели, и все торговцы стояли, кутаясь в куртки. Я достала свечу, поставила на ящик, и люди вдруг стали подходить ко мне — не за товаром, а просто погреться, поговорить. Серёга смеялся:
— Ира, ты как маяк! Только не забудь сама не сгореть.
А я подумала — если уж гореть, то хоть не впустую.
В декабре я впервые за много лет купила себе новое платье. Красное, с длинным рукавом, чуть тесное в талии, но такое, что хотелось выпрямиться. Когда я пришла в нём на рынок, Наташка прыснула:
— О, принцесса де Турция! Тебе только трона не хватает.
А Серёга тихо сказал:
— Ира, тебе идёт жить.
Я засмеялась, но внутри что-то щёлкнуло — не поломка, а наоборот, будто механизм наконец заработал как надо.
Перед Новым годом позвонил Лёша. Голос был ровный, усталый.
— Как ты?
— Нормально, — ответила я.
— Вернёшься?
— Нет.
Он помолчал.
— Значит, всё?
Я посмотрела в окно. Снег падал на тёмный двор, собака гоняла свои следы по кругу.
— Нет, Лёша, — сказала я. — Всё только начинается.
Потом я долго сидела молча. Слышала, как за стеной старушка шуршит газетами, как кто-то хлопает дверью на лестнице. И вдруг поняла, что мне хорошо. Просто хорошо. Без «надо», без «должна».
Весной мы с Наташкой сняли маленький павильон. Я поставила вывеску — «Иринин угол». Продавала одежду, вязала свитера на заказ. Иногда к нам заходили женщины, уставшие, серые, такие, как я была год назад. И я им улыбалась. Без жалости, но с пониманием.
Однажды ко мне пришла девчонка — лет двадцать, вся в слезах. Сказала, что парень назвал её “неженственной”. Я дала ей зеркало.
— Посмотри, — сказала я. — Видишь трещину на стекле?
— Вижу.
— А отражение всё равно есть?
— Есть.
— Значит, не всё потеряно.
Она улыбнулась сквозь слёзы — и я вдруг поняла, что вот он, мой ремонт. Не из заплаток и компромиссов, а из тепла, которое я сама в себе нашла.
Теперь, когда кто-то говорит: «Ира, ты, наверное, сильная женщина», — я смеюсь.
Нет, не сильная. Просто отремонтированная.
И если где-то внутри опять начнёт что-то скрипеть — я знаю, что это не поломка. Это жизнь, напоминая: мотор работает.
📖➡️🎧 СТОП! Не уходи! Хочешь СЛУШАТЬ такие истории вместо чтения? В Телеграме каждый рассказ с голосом диктора! Как аудиоспектакль!
Удобно в дороге, дома, везде. Переходи → [ https://t.me/skidon2024 ].
🚀 Лайк, если история зашла! Увидимся (точнее, услышимся!) в Телеграм! 💙