Сергей Петрович Макаров шел по краю озера, ворочая в руках гладкий, отполированный временем и водой камень. Ему было сорок пять, и он ненавидел эти обязательные прогулки, которые прописал врач «для успокоения нервной системы и борьбы с бессонницей».
Он ненавидел тишину, потому что в тишине немедленно возникали призраки. Тени жены Кати, дочери Лизы, сына Максима. Тень брата Дмитрия, погибшего в давней, никому не нужной командировке. Все они ушли.
Сначала брат, потом родители один за другим, а под конец – самый страшный, оглушающий удар, после которого он перестал быть человеком и превратился в сосуд с пеплом. Он остался один. Совершенно один в большой, пустой квартире, где каждый угол, каждая вещь шептала ему о потерянном рае, о том счастье, которое было когда-то таким осязаемым и прочным.
А когда-то он был счастлив. По-настоящему, без оглядки, по-семейному счастлив. Его жизнь была теплым, прочным домом, построенным своими руками. Он, Сергей, успешный, хотя и не звездный, архитектор, его Катя – душа их дома, с ее смехом, разливающимся по всем комнатам, и умением создавать уют из ничего.
Лиза, их старшая, в четырнадцать лет – ярая защитница всех бездомных кошек и талантливая юная художница, чьи рисунки покрывали холодильник. И Максим, десятилетний сорванец, болельщик «Спартака» и главный нарушитель спокойствия в их квартире.
***
Тот роковой день начался так же безоблачно, как и многие другие. Суббота. Они гуляли всей семьей по оживленному рынку у старой пристани. Пахло жареными каштанами, свежим хлебом и морем. Они смеялись, выбирали спелые персики, Максим тянул отца к лотку с игрушками, Лиза уговаривала купить ей новый набор красок. Катя, держа его под руку, что-то шептала ему на ухо, от чего щеки ее заливал румянец.
Именно тогда, в этой суматохе счастья, он и совершил тот нелепый, роковой поступок. Отворачиваясь к лотку с клубникой, куда его тянула Катя, он резко обернулся и не глядя шагнул назад.
Он не видел старую цыганку в длинном, выцветшем до неопределенного цвета платье, с платком на голове, которая как раз проходила позади него, неся в руках корзину, туго набитую какими-то пучками трав и тканями. Он толкнул ее плечом, причем толкнул сильно, не сдержав своего немалого веса.
Старуха, хрупкая и легкая, с тихим, больше удивленным, чем испуганным вскриком, отлетела в сторону, роняя корзину. Ее содержимое – сухие травы, несколько свертков, глиняные горшочки – рассыпалось по грязному асфальту.
— Ой, простите! — автоматически вырвалось у Сергея, но он даже не остановился, не наклонился, чтобы помочь. Он был поглощен своим миром, своей семьей. Он сунул руку в карман, вытащил первую попавшуюся купюру – пятьсот рублей – и, даже не глядя на старуху, сунул ей в руку.
— Вот, на… за ущерб.
Он уже повернулся к Кате, чтобы продолжить спор о клубнике, как ледяной, пронизывающий голос остановил его.
— Не нужно мне твоих денег.
Он обернулся. Старуха стояла, не подбирая свои пучки, и смотрела на него. Не на него, а сквозь него. Ее глаза, темные, как две бездонные смоляные ямы, были лишены всякого выражения, кроме холодной, безжизненной прозорливости. Она не выглядела злой. Она выглядела… как сама Судьба, вынесшая приговор.
— Что? — растерялся Сергей. — Берите, я же ненарочно.
— Нарочно-ненарочно, — ее голос был сухим шелестом опавших листьев. — Ты оттолкнул меня. Оттолкнул судьбу. Так и пойдешь по жизни – отталкивая всех, кто тебе дорог. Пока не останешься в гордом одиночестве на пепелище своего счастья.
— Катя, пошли, — резко сказал Сергей, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Бред сумасшедшей.
— Сумасшедшая? — старуха медленно подняла свою костлявую руку и указала на него пальцем с длинным, грязным ногтем. — Ты будешь помнить мои слова, когда земля будет принимать твоих кровных. Один за одним. Начнется со стороны. Потом перейдет к сердцу. И в конце… в конце заберет самое дорогое. Твое солнце и твои звезды. Ты будешь ходить по земле, неся смерть как плащ за спиной. Это мое проклятие. И мое предсказание.
Она наклонилась, подобрала свою пустую корзину и, не оглядываясь, растворилась в толпе.
— Какая-то ненормальная, — фыркнула Катя, крепче сжимая его руку. — Не обращай внимания.
Сергей попытался отшутиться, но неприятный осадок остался. Однако яркое солнце, смех детей, тепло руки жены быстро стерли это мрачное впечатление. Он забыл о старухе. Вытеснил этот эпизод из памяти, как дурной сон.
***
Проклятие начало сбываться через полгода.
Первым погиб его младший брат, Дмитрий. Веселый, беззаботный Дима, который обожал своего старшего брата. Он отправился в командировку на север, по дороге его микроавтобус попал в аварию. Водитель выжил. Дима, сидевший рядом, — нет. Сергей горько оплакивал брата, но горе было естественным, хоть и тяжелым. Он не связал это с проклятием.
Через год его отец, всегда крепкий, как дуб, здоровяк, скоропостижно скончался от обширного инфаркта. Мать, не вынеся потери, слегла и через полгода тихо угасла, словно свеча, оставшаяся без кислорода. Сергей остался один. Ну, почти один. У него еще была Катя, Лиза и Максим. Его крепость, его оплот.
Но проклятие, разбуженное его нечаянным толчком, набирало силу. Оно жаждало самого ценного.
***
Тот вечер был обычным. Катя готовила ужин, Лиза делала уроки, Максим и Сергей смотрели футбол. Потом Максим попросился переночевать у друга, жившего в соседнем доме. Катя, как обычно, отчитала его за несделанные уроки, но в итоге разрешила. Сергей вызвался его отвезти. Была осень, темно, моросил противный дождь.
— Пап, давай быстрее, а то мы с Васей новый уровень в игре проходить будем! — торопил Максим, пристегиваясь на пассажирском сиденье.
— Спокойно, чемпион, все успеем, — улыбнулся Сергей, заводя двигатель.
Он не успел. На скользком повороте, на почти пустой дороге, из-за встречки, обгоняя в неположенном месте, вынесся огромный внедорожник. Пьяный водитель. Столкновение было лобовым. Сергей отделался легкой контузией и сломанной рукой. Его «семерка» смялась, как бумажный стаканчик.
Максим, сидевший сзади… врачи в больнице, куда доставили Сергея, разводили руками. «Смерть мгновенная, не мучился».
Это был первый страшный удар. Катя не плакала. Она онемела. Лиза замкнулась в себе, ее рисунки стали мрачными, полными черных красок. Их дом наполнился тишиной, в которой боль была слышна громче любого крика.
А через год случилось то, что окончательно добило их. Они поехали на дачу, пытаясь спастись от давящих стен городской квартиры. Катя топила камин. Возможно, заснула. Возможно, забыла закрыть защитную решетку.
Сергей был в сарае, колол дрова. Он почувствовал запах гари, но подумал, что это просто дым из трубы. Когда он вошел в дом, было уже поздно. Огонь бушевал в гостиной. Он рванулся внутрь, крича их имена. Его оттащили соседи. Пожарные нашли их в спальне. Катя и Лиза. Они обнялись.
Проклятие свершилось. Старуха оказалась пророчицей. Он остался один. На пепелище своего счастья. Он оттолкнул судьбу, и она отомстила ему с ужасающей последовательностью. Он носил смерть в себе, как ядовитый плащ. Все, кого он любил, были мертвы.
И вот он шел по краю черного, неподвижного озера, ворочая в руках холодный камень. Луна, бледный серп, тонула в его гуще. И вдруг тишину разрезал крик. Не крик испуга или удивления, а протяжный, полный самого настоящего животного ужаса вопль, идущий откуда-то с середины водной глади.
Сергей остановился, сердце заколотилось где-то в горле.
— Кто там? — его собственный голос прозвучал слабо и сипло.
Никто не ответил. Только тихий плеск и снова, уже слабее, тот же леденящий душу звук. Он вгляделся. В двадцати метрах от берега что-то темное барахталось в воде, взметая фосфоресцирующие брызги.
Мысли понеслись вихрем. Утопающий. Надо звать помощь. Спасателей. Но где они тут? Позвонить… Телефон… Он сунул руку в карман и понял, что оставил телефон в машине. А темное пятно на воде уже уходило под воду, появляясь все реже.
Что-то щелкнуло в нем. Глубже разума, глубже страха. Острая, незнакомая жалящая жалость. Он не был героем. Он был пустой оболочкой, которая боялась сквозняков и повышенного холестерина. Но в тот миг его ноги сами понесли его вперед.
Возможно, это был инстинкт. А возможно – тайная надежда, что вода положит конец его мучениям. Он сбросил пиджак, рванул шнурки на ботинках и, тяжело дыша, вошел в воду. Ледяная влага обожгла кожу, налилась в брюки, потянула ко дну.
Он плыл, отчаянно работая руками, забыв все правила спасения. Просто плыл на тот звук, на тот последний всплеск. Вот он. Темные волосы, мелькнувшее бледное лицо. Он схватил ее за одежду, повернул на спину и, отчаянно борясь с накатывающей судорогой, пополз обратно к берегу.
Вытащив ее на гальку, он рухнул рядом, давясь кашлем и ледяной водой. Женщина лежала без движения. Ему показалось, он опоздал. Но потом ее тело содрогнулось в приступе кашля, из легких хлынула вода. Она была жива.
Он помог ей сесть. Она была молода, лет тридцати. Смуглая кожа, черные, как смоль, волосы, растрепанные по плечам. На ней было длинное цветастое платье, теперь мокрое и облепившее фигуру. И огромные, почти варварские серьги в ушах. Цыганка. Как та старуха.
— Спасибо… — прошептала она, и ее голос был хриплым, но мелодичным, с тем же акцентом. — Ты меня спас.
— Что вы там делали? — спросил он, все еще не в силах отдышаться. — Купаться ночью? Самоубийство?
Она покачала головой, и в ее темных, невероятно глубоких глазах мелькнула искорка чего-то неземного, знакомого ему по тому давнему взгляду на рынке.
— Не самоубийство. Испытание. Или встреча. Судьба нас свела.
Она пристально смотрела на него, и ему стало не по себе. Ее взгляд будто проникал под кожу, читал в его душе, как в открытой книге.
— Я утонула бы. Но ты пришел. За это я заплачу тебе. Не деньгами.
— Какая оплата? — фыркнул Сергей, пытаясь отжать полы пиджака. — Доедете до дома, и ладно.
— Дома у меня нет, — просто сказала она. — А оплата будет знанием. Ты носишь смерть в себе. Я вижу ее. Она тенью ходит за тобой. Тяжелой, черной тенью.
Сергея передернуло. Словно кто-то дотронулся до открытой раны.
— Что за чепуху ты несешь?
— Это не чепуха. Ты один. Совсем один. Твоя кровь ушла в землю. Сначала… мужчина. Брат. Потом те, кто дал тебе жизнь. Отец, мать. А потом… — она закрыла глаза, будто прислушиваясь к шепоту ветра или голосам из-под земли. — Потом огонь и железо. Сначала мальчик. Потом… пожар. Женщина и девочка. Они ушли вместе. Быстро. Ты остался на пепелище своего счастья. В прямом и переносном смысле.
Сергей отшатнулся, словно от удара током. Холод, уже не от воды, а изнутри, сковал его.
— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?.. Ты… ты не могла этого знать!
— Мне рассказала пустота в твоих глазах. И молчание вокруг тебя. Ты думаешь, это случайность? Что одна беда приходит, потом другая? Нет. Это не случайность. Это проклятие. Рок. Он висит на тебе тяжелым камнем и тянет ко дну всех, кто к тебе близок. Ты – громоотвод для горя.
— Замолчи! — крикнул он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый вопль. — Закрой свой грязный рот! Ты ничего не понимаешь!
Она не испугалась. Напротив, ее лицо исказилось странной смесью жалости и торжества, как у хирурга, нашедшего корень болезни.
— Ты боишься правды. Боишься узнать, что ты – якорь для своих мертвецов. Но сегодня ты спас меня. И я дам тебе шанс. Я могу сделать тебе другую судьбу.
— Ты сумасшедшая, — прошептал он, отползая от нее по мокрой гальке. — Колдунья… как та… старая…
Она улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали.
— Старая? Та, что на рынке? С седыми волосами и глазами, как ночное небо?
Сергей замер.
— Ты… ты знаешь ее?
— Это была моя мать, — тихо сказала цыганка. — Рахила. Сильнейшая из нашего рода. Ты ее оскорбил. Не деньгами. Своим пренебрежением. Своей слепотой. Ты не увидел в ней человека. Ты оттолкнул ее, как отталкиваешь от себя все живое. И она наложила на тебя печать. Не из злобы. Из справедливости. Ты получил то, что излучал.
— Я не хотел! Я не видел ее! — закричал Сергей, и в его голосе звучали слезы. — Это была случайность!
— В мире Рахилы случайностей не бывает. Только знаки. Ты не разглядел знак. И поплатился.
— Так верни их! — он вскочил на колени, его тело била дрожь. — Верни мне их! Ты же можешь! Ты ведь ее дочь!
— Я не могу воскресить мертвых. Никто не может. Даже Рахила. Проклятие не убивало их руками невидимых демонов. Оно направляло события. Вело пьяного водителя по нужной траектории. Ослабляло сердце твоего отца. Подсказывало твоей жене оставить решетку камина открытой. Я не могу отменить то, что уже случилось.
От ее слов, таких спокойных и безапелляционных, у Сергея перехватило дыхание. Он снова увидел все в мельчайших деталях. Аварию. Бледное лицо отца в гробу. Запах гари…
— Но я могу другое, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала металлическая нота. — Я могу… переписать книгу твоей жизни с середины. Стереть старый рисунок и нарисовать новый, на чистом листе. Я не могу вернуть твоих мертвых. Но я могу отправить тебя туда, где они… другие. Или живы. Или никогда не умирали. Цена – твое прошлое. Ты забудешь эту жизнь. Забудешь свое горе. Войдешь в новую реку как новый человек. Но помни: ничто не дается даром. Новая судьба будет иметь свои трещины, свои изъяны.
Он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Вера и неверие боролись в нем. Это была сказка. Бред утопающего. Но она знала все. До мельчайших деталей. Она была дочерью той самой старухи. А что, если?.. Один шанс из миллиарда. Увидеть их. Обнять. Услышать их смех. Даже если они будут другими. Это лучше, чем ничего. Лучше, чем эта вечная ночь.
— Да, — выдохнул он, и в этом звуке была вся его исстрадавшаяся душа. — Сделай. Сделай что угодно. Я согласен на все.
Она улыбнулась своей странной, печальной улыбкой.
— Закрой глаза. И не сопротивляйся.
Он закрыл. Он почувствовал, как ее холодные пальцы коснулись его лба. Пахло мокрой одеждой, озерной тиной и чем-то еще – полынью и дымом, точь-в-точь как от корзинки ее матери. Потом в висках застучало, в ушах поднялся оглушительный шум, как будто тысяча голосов заговорила одновременно, и мир провалился в темноту.
Он проснулся от настойчивого тычка в плечо.
— Пап, вставай уже! Опоздаешь на работу, а я на тренировку!
Сергей открыл глаза. Над ним стоял его сын. Максим. Шестнадцатилетний, долговязый, с смеющимися серыми глазами и взъерошенными волосами. В спортивном костюме, с бутылкой воды в руке. Живой.
Сергей вскочил с кровати, схватил сына за плечи, ощущая под пальцами теплую, упругую плоть. Он задыхался.
— Макс… Сынок… Ты…
— Пап, ты в порядке? — Максим нахмурился, но не вырывался. — Как будто привидение увидел. Опять плохой сон?
Сергей не отвечал, просто притянул его к себе, зарылся лицом в его шею, пахнущую подростковым дезодорантом и чистотой. Он плакал, не стесняясь слез, чувствуя, как живое, теплое тело сына отзывается на его объятия.
— Э-э-э, пап, ты меня задушишь, — попытался вырваться Максим, но без настоящего раздражения, скорее смущенно.
В дверь спальни заглянула Лиза. Его дочь. Двадцать лет, красавица, в деловом костюме, с планшетом в руках. Живая.
— Па, не орите тут. Мама кофе разлила, нервничает, опять ссоритесь, что ли?
— Лиза… — его голос снова подвел. Она была такой взрослой. И какой-то чужой в этом строгом костюме.
— Что с тобой? — она вошла в комнату, озабоченно нахмурив брови. — Не заболел? Температура есть?
Из кухни донесся знакомый, но какой-то напряженный, резковатый голос:
— Сергей, завтрак стынет! И Максима отпусти, ему бежать надо!
Катя. Его Катя. Живая.
Он прошел на кухню, чувствуя себя лунатиком. Все было так, как он помнил: желтые обои, стол с белой скатертью, запах кофе и жареного хлеба. Но что-то было не так. Катя стояла у плиты, строгая, подтянутая, в белой блузке и юбке-карандаш. Она посмотрела на него не теплым, родным взглядом, а каким-то оценивающим, усталым.
— Ты вчера много пил? — сухо спросила она, ставя перед ним тарелку с яичницей.
— Нет… Я… — он сел за стол, его руки дрожали. Он смотрел на нее, жадно впитывая каждую черту: те же губы, тот же разрез глаз, но выражение было другим – не мягким и открытым, а закрытым, почти надменным.
— Папа, соль, — Лиза протянула руку. Он посмотрел на солонку. Она была не деревянной, ручной работы, как он помнил, а стеклянной, безвкусной, из дешевого магазина. Мелочь. Но его зацепило.
— С тобой правда все в порядке? — Катя села напротив, отпивая из своей чашки. — Ты странно выглядишь. Бледный.
— Просто приснился плохой сон, — пробормотал он, пытаясь прийти в себя.
— Какой? — спросила Лиза, не отрываясь от планшета.
— Что я вас всех потерял.
Воцарилась недолгая, но красноречивая пауза. Максим перестал жевать. Лиза подняла глаза от экрана. Катя медленно поставила чашку.
— Мрачно, — флегматично заметил Максим, первым нарушив молчание.
Катя вздохнула, раздраженно.
— Вечно ты с этими мыслями. Надо больше позитива, Сергей. Как на том тренинге по саморазвитию, куда я тебя водила. Помнишь? «Измени мышление – изменишь жизнь». А ты только и делаешь, что копаешься в каких-то мрачных фантазиях.
На какой тренинг? Он ничего не помнил. В его старой жизни Катя презирала все эти тренинги, называя их «разводом для неудачников».
Поездка на работу была похожа на путешествие по параллельному миру. Машина была той же, но с царапиной на другом крыле. В офисе его встретили не как замкнутого, но уважаемого главного архитектора Сергея Петровича, а как добродушного, немного рассеянного Сергея, рядового сотрудника проектного отдела, с которым можно было пошутить и поплевать в потолок.
Его стол был завален не сложными чертежами и проектами, а какими-то скучными типовыми отчетами и планами. Коллега, Ольга, молодая женщина с хищным блеском в глазах и слишком яркой помадой, похлопала его по плечу.
— Сереж, не забудь, презентацию по новому ЖК в три. Ты же готов? Ты вчера говорил, что все слайды сделал.
— Конечно, — соврал он, чувствуя, как потеет спина. Он не имел ни малейшего понятия ни о каком ЖК.
Весь день он провел в лихорадочном изучении своей новой жизни. Он звонил «старым» друзьям, с которыми, оказывается, регулярно играл в покер по пятницам (в его прошлом он покер терпеть не мог). Гуглил события.
Его брат Дмитрий был жив! Работал где-то в Москве менеджером среднего звена, они редко общались, отношения были прохладными. Родители… отец умер пять лет назад от инфаркта, мать была жива, но жила в доме престарелых под Волоколамском. Один. Только один. Но не все. Не вся кровь. И главное – Катя, Лиза, Максим. Они были здесь. Они дышали. Он мог их трогать. Это было чудо.
Но чем больше он вглядывался, тем больше трещин проступало в этом новом, хрупком мире. Его отношения с Катей были холодными, почти официальными. Вечером того же дня он обнаружил, что они с ней спят в разных комнатах уже несколько лет.
— Кать, а почему ты не в нашей спальне? — спросил он, заглянув в ее комнату – бывший кабинет, превращенный в женское убежище с розовыми подушками.
Она посмотрела на него с нескрываемым удивлением и брезгливостью.
— Сергей, мы же договорились после того всего… в общем, не притворяйся, что забыл. Нам так удобнее. И детям спокойнее. Не будем поднимать старые проблемы.
Он не стал настаивать, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Лиза была циничной карьеристкой, мечтающей о замужестве с «нужным человеком», а не о художественной школе, как в старой жизни.
— Пап, если ты про эти свои сказки про Академию художеств, — отрезала она, когда он попытался завести разговор о ее увлечениях, — то брось. У меня интервью в консалтинге. Искусство – это для бездельников. Я хочу денег и статуса. Как мама.
Максим увлекался не футболом, а каким-то экстремальным паркуром, что постоянно заставляло Сергея сжиматься от страха за его жизнь. Он был с ними. Но они были другими.
Он тоже был другим для них. Не опорой, не главой семьи, не человеком, чьим мнением дорожили, а каким-то фоном. Неудачником, который не смог сделать великую карьеру. Человеком, с которым Катя, как он выудил из ее пьяного монолога неделю спустя, сошлась когда-то по расчету («я думала, ты перспективный, а ты так и остался на побегушках у начальства») и теперь глубоко жалела об этом.
Он пытался все исправить. Вернуть тепло, которое так ясно помнил из другой жизни. Он был одержим этой идеей.
Однажды вечером, за ужином, он обнял Катю за талию, когда она мыла посуду.
— Кать, давай съездим куда-нибудь. Вспомним молодость. Только мы двое. В Париж. Ты всегда мечтала о Париже.
Она резко вывернулась, как от прикосновения чего-то гадкого.
— Сергей, что с тобой? Хватит этих нежностей. У нас договоренность. Мы живем вместе ради детей и удобства. И какая еще молодость? Какие нежности? Ты с какой-то другой женщиной меня путаешь?
— Но я люблю тебя, — сказал он, и это была чистая, выстраданная правда, правда из той, другой, настоящей жизни.
Она рассмеялась. Сухо, беззвучно, лишь плечи ее вздрогнули.
— Опять твои фантазии. Иди, прими таблетки от давления. У тебя, наверное, опять скачет.
Он отступил, чувствуя, как старый, знакомый холод, тот самый, что жил в нем после пожара, снова заполняет его изнутри. Он был в раю, где его любимые были живы. Но этот рай оказался адом одиночества в толпе родных лиц. Он получил форму, но потерял содержание.
Интриги начались сами собой. Ольга с работы, видя его растерянность, его внутреннюю надломленность и неприкаянность, начала откровенно заигрывать. Ему было противно, он чувствовал себя предателем, но одинокое, изголодавшееся по ласке сердце искало хоть капли тепла, хоть какого-то подтверждения, что он еще кому-то нужен.
Он ловил себя на том, что ждет ее сообщений, ее смеха в курилке. Это было слабым, ядовитым утешением.
А потом грянул первый настоящий скандал. Он случайно наткнулся на переписку Лизы в открытом на кухонном столе ноутбуке. Он искал рецепт, который Катя просила его найти. И увидел открытый мессенджер.
Сообщение подруге: «Представляешь, папа вчера опять пытался маму поцеловать. Убого. Она же ему прямо сказала, что терпит его только из-за бабушкиной квартиры. Как только я за Димку выйду (а он как раз наследство получил), она сразу к нему съедет. А папу в дом престарелых, к его мамаше. Так всем будет лучше».
Сергей стоял, как громом пораженный. Квартира. Расчет. Дом престарелых. Мир закачался, предметы поплыли перед глазами. Это был удар ниже пояса. Хуже, чем смерть. Это было холодное, расчетливое предательство. Он не выдержал.
Когда Лиза вернулась с какого-то своего «карьерного коучинга», он устроил ей сцену. Кричал, тряс ноутбуком, называл ее бессердечной, черствой эгоисткой, которая не знает цены семье. Она выслушала его истерику, не шелохнувшись, а потом холодно усмехнулась.
— А что ты хотел, папа? Чтобы мы делали вид, что мы одна большая счастливая семья? Ты же сам все прекрасно знаешь. Мама тебя не любит. Не любила никогда. Ты ей не нужен. Ты просто ее ошибка молодости, которую она исправляет вот уже двадцать лет. А я не хочу быть как ты. Я хочу быть как мама – сильной и независимой. И не зависеть от мужчины-неудачника.
— Как ты можешь так говорить? Я твой отец! — его голос сорвался на шепот.
— Отец? — она презрительно скривила губы. — Ты – банковский работник, который боится собственной тени. Мама построила бизнес, я поступаю в магистратуру МГИМО, Макс – чемпион города по паркуру. А ты? Ты – просто муж Катерины Волковой. Факт ее биографии. Неудачный факт.
Он замахнулся, чтобы ударить ее, чтобы стереть эту гадкую, чужую улыбку, но вовремя остановился, увидев в ее глазах не страх, а торжество. Она ждала этого. Ждала, чтобы окончательно вычеркнуть его из списка людей, заслуживающих уважение. Он выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.
Слезы душили его, жгучие и беспомощные. Он получил все, о чем мечтал в своем отчаянном крике к цыганке. Живых детей. Живую жену. Но они были чужими. И он был для них чужим, жалким, нелепым. Цыганка дала ему не спасение, а новую, изощренную пытку – видеть своих любимых, слышать их голоса, знать, что они дышат, и при этом понимать, что их любовь к нему мертва, а в ее месте зияет пустота, заполненная презрением и расчетом.
На следующее утро он пошел к матери. В тот самый дом престарелых под Волоколамском, в который, по словам Лизы, он ее и упек. Дорога заняла несколько часов. Учреждение было не самым плохим, но от него веяло тоской и безнадежностью. Его мать, когда он вошел в ее комнату, смотрела на него не с радостью, а с нескрываемым, животным страхом. Она съежилась в кресле.
— Сережа… Ты за мной? Я все делаю, как ты сказал… Лекарства пью… Никому не жалуюсь… Деньги все уходят… ты проверь…
Он понял, что и здесь, в этой реальности, он был не любящим сыном, а холодным, расчетливым надзирателем, который сбыл ее с рук и теперь лишь контролировал ее покорность.
Он попытался заговорить с ней о прошлом, о детстве, но она лишь кивала, пугаясь каждого его слова. Он бежал оттуда, как от чумы, чувствуя, как его тошнит от самого себя, от этого уродливого слепка его жизни.
Окончание истории вы сможете прочитать ниже по ссылке
Пожалуйста, дорогие наши читатели, оставьте несколько слов автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть небольшой ДОНАТ, нажав на кнопку внизу ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера!)