В истории есть события, которые нельзя понять по сухим сводкам или официальным заявлениям. Их нужно увидеть. Увидеть своими глазами, чтобы прочувствовать ту пропасть, что лежит между словами, произносимыми в уютных телестудиях, и реальностью, пахнущей гарью, пылью и смертью. Пятидневная война в Южной Осетии в августе 2008 года стала именно таким рубежом. Это была война, которую российские солдаты, офицеры и журналисты проживали не по часам, а по сердцу. Это рассказ не о стратегиях и политике, а о людях, оказавшихся в эпицентре истории.
Дорога на юг: до того как всё началось
Воздух в предгорьях был густым и звонким. Он вибрировал от рёва дизелей десятков БМД, собранных для марша. Лейтенант-десантник, проверяющий технику, отвечал на вопросы скупо, его взгляд был красноречивее любых слов - холодный, сосредоточенный, устремленный вперед. В этом взгляде читалась вся суть армейской подготовки: годы учёбы должны были вот-вот вылиться в быстрые и точные решения. Его бойцы, уже занявшие места в машинах, молчали. Ни улыбок, ни лишних слов - лишь сосредоточенное ожидание и странное нетерпение.
Они знали, что едут туда, где чуждая и враждебная сила уже вовсю хозяйничала. Где под огнём артиллерии и гусеницами танков гиб мирный город, и где наши - российские миротворцы и бойцы осетинской самообороны - вели неравный бой.
Дорога на юг петляла по горному серпантину, уходя в полумрак тоннеля, где грохот моторов многократно усиливался бетонными стенами. А когда тоннель закончился, их встретили ослепительное солнце и тишина, в которой сама мысль о предстоящем бою казалась кощунственной. Эта идиллия длилась недолго.
Лицо войны: обугленный Цхинвал
Первым встречным стал дым. Чёрный, едкий, пахнущий горелой пластмассой, мебелью и чем-то ещё, о чём не хотелось думать. Затем показался сам Цхинвал. Вернее, то, что от него осталось. Не город, а сплошная рана на теле земли.
«Еврейский» квартал, снесённый залпами «Градов» до основания. Школы, детские сады, библиотеки - целенаправленно уничтоженные. «Хрущёвки» с выгоревшими глазницами окон. На асфальте, прожжённом до пепла, лежала расплавленная броня российских миротворческих БТРов. Сорванные взрывами башни танков. Подвал городского госпиталя, где медики пытались спасать людей под обстрелами… Слов не было. Их отняла война.
А в это время в комфортабельных студиях на другом конце света слова были. Их было много. Они негодуют, протестовали, визжали и угрожали. Но колонны российской техники, дымя отработавшей соляркой, медленно и неотвратимо шли на юг, вгрызаясь в улицы изнасилованных осетинских сёл, не обращая внимания на этот словесный шум.
Герои, которые не считали себя героями
На войне время текло иначе. Оно то сжималось в мгновениях под огнём, то растягивалось в долгих часах ожидания. И в одной из таких пауз можно было увидеть тех, кто только что вернулся из боя.
Они смотрели на мир удивлёнными, по-мальчишески ясными глазами, будто видели солнце, чувствовали запах цветов и слышали тишину впервые в жизни. В эти минуты между офицерами и солдатами стирались условности, обращение «командир» звучало как «брат».
Старший лейтенант Александр, командир роты миротворцев, смущённо отмахивался от вопросов о героизме. «Какие герои? Работали», - говорил он. На втором часу боя он почувствовал удар в бедро, но было не до этого. С этой пулей в ноге он командовал ротой ещё трое суток. И лишь когда подошла помощь, позволил себе заметить, что ходить стало тяжело.
По пути в госпиталь его «буханка» подобрала раненого грузина, поседевшего от ужаса сорокалетнего старика. Перевязав его и сделав укол, Александр сунул ему в ладонь свою последнюю пачку сигарет. Война - войной, а человечность - превыше всего. Именно в таких мелочах и заключался главный ответ на все вопросы «западных партнёров»: своих мы не бросаем. Никого.
Две стороны реальности
Контраст был поразительным. Пока западные корреспонденты в Гори с опаской разглядывали русских офицеров с оружием, бойцы местной самообороны в Цхинвале звали измотанных российских журналистов во уцелевший дворик. «Вы из Москвы, ребята? Заходите, поешьте, тяпнем по маленькой…» - и от этого басовитого гостеприимства веяло чем-то бесконечно родным.
А рядом, на обочине дороги, под палящим солнцем лежали чужие, в потрёпанном американском обмундировании. Ни славы, ни чинов - лишь пыльная обоина и стаи мух. Стоил ли их «бизнес» такой цены?
Войну начинают не народы. Пули и ракеты не выбирают себе цель. Цель выбирает тот, кто нажимает на спуск. И страдают все: и люди, и собаки, и кошки, потерянно бродящие по пепелищам своих домов. Бабулька по имени Бабуля, оставшаяся одна на руинах и потерявшая всех, - вот главный обвинительный приговор любой войне.
Жизнь, которая сильнее
Ночь в разрушенном Цхинвале наступала быстро. Импровизированный лагерь российских журналистов располагался у уцелевшего госпиталя. Армейская кухня кормила всех гречневой кашей, а горячий сладкий чай из котла был лучшим лекарством от усталости и отчаяния. Даже гитара нашлась. И это было не кощунство, а проявление той самой жизни, которая, вопреки всему, продолжалась.
А потом, много позже, над измочаленными войной улочками прозвучали первые аккорды. Звуки оркестра Валерия Гергиева оказались громче любых залпов и весомее любых высоких слов. Они означали одно: жизнь победила. И жить уже было не стыдно.