Комната была залита весенним солнцем, которое еще не грело, но уже золотило пылинки, лениво танцующие в воздухе. На краю старой кровати с выцветшим стеганым одеялом сидела баба Анна, а рядом стоял сундук. Не огромный, дубовый, а обычный, фанерный, обтянутый какой-то плотной тканью. Когда у бабы Ани было плохое настроение она называла его «мое тараканище». Но такое бывало очень редко. Чаще всего к своему сундуку она относилась как к самому ценному в своей жизни. В такие моменты он носил гордое название «Сундук памяти».
Михаил смастерил его перед свадьбой, и с тех пор он кочевал с ними, пережил эвакуацию, а после войны занял почетное место в их первой отдельной комнате.
«Эх, Миша, – подумала про себя баба Аня и провела рукой по шершавой поверхности сундука. – Помнишь, как ты его красил? Весь в краске перемазался, а улыбка до ушей».
Пока дочка Татьяна с внучкой Машей копошились где-то на кухне, баба Аня решила заняться откладываемым давно делом.
«Что ж, пора, – прошептала она. – Надо решить, пока силы есть».
Она медленно, почти торжественно, подняла крышку и на нее пахнуло сухой полынью, пылью и временем. Первым делом ее пальцы наткнулись на что-то хрупкое, завернутое в газету.
«Ах, вот ты где, – выдохнула старушка, разворачивая пакет. – Здравствуй, мой милый...».
Сверху лежал, бережно завернутый в желтоватую газету, маленький засушенный букетик. Васильки, ромашки, колокольчики. Они давно утратили свои краски, стали бурыми и хрупкими, но в ее глазах они все так же сияли яркой синевой и белизной. Это был его первый подарок. Еще не мужа, а просто Миши, высокого паренька с застенчивой улыбкой. Тогда они всей гурьбой шли с сенокоса, а он вдруг отстал, но потом догнав сунул ей в руку этот букетик, промямлив что-то о том, что цветы к ней идут. Нахлынувшие воспоминания немного взбудоражили ее сердце и она аккуратно положила хрупкие стебельки на стул справа, подумав про себя: «Это Машеньке. Пусть знает, с чего все начиналось».
Под букетиком лежал пожелтевший треугольник письма. Она не стала его разворачивать, потому что знала каждую строчку наизусть. Это было короткое, наспех написанное карандашом письмо с фронта: «Анюта, родная. Жив, здоров. Скучаю по твоим пирожкам и по твоим рукам. Крепко целую. Твой Михаил». Она помнила, как дрожали ее пальцы, когда она получила этот треугольник. Как прижимала его к губам, словно могла почувствовать его тепло. Это письмо было как глоток воздуха в те долгие, полные страха годы.
«Помнишь, дочка? – тихо сказала она, обращаясь к дочери, которая зашла к ней в комнату – Принесла его почтальонша, а у меня руки тряслись так, что я прочесть не могла. Мы тогда с тобой весь день как шальные ходили».
Баба Аня бережно отложила письмо к букетику: «И это внучке. Пусть хранит».
«Бабушка?» – раздался из коридора молодой голос. В комнату заглянула внучка Маша. – Ты опять за свое? Опять в прошлом копаешься? Может, чайку сделаю?»
«Потом, родная, потом, – мягко ответила баба Аня. – Это мое прошлое, а твое будущее. Решаю, какой груз тебе в наследство оставить».
Под слоем тканей лежали настоящие семейные реликвии. Она бережно подняла сверток с вышитыми полотенцами.
«Это мое приданое. Сама вышивала, глаза сбивала. На счастье» - подумала баба Аня и крепко прижала его к груди. Счастья в жизни было немного, но все родное, близкое.
В этот момент кто-то постучался в дверь.
«Анна Федотовна! Дома?» – раздался знакомый голос.
«Дома, дома, заходите тетя Галя» - крикнула приветливо Татьяна.
Соседка Галина, держа в руках тарелку с пирогами зашла в дом.
«Я бабе Ане пирожков с капустой принесла и не знала, что у нее гости приехали ... Ой, а вы опять за память свою принялись!» - протараторила Галина, заходя в комнату.
Баба Аня вздрогнула и поспешно прикрыла сундук рукой, словно ее застукали за чем-то запретным. «Да так... Разбираю потихоньку» - еле слышно прошептала старушка и как-то по-детски отвела свой взгляд в сторону.
Галина поставила тарелку на стол и сочувственно покачала головой: «Знаю я ваше «потихоньку». Весь день потом ходите, как не своя. Может, лучше оставьте? Вон, телевизор включите, «Музыкальный киоск» скоро начнется».
«Нет уж, Галочка, – старая женщина провела рукой по шершавой крышке сундука. – Надо. Пока еще руки поднимаются разобрать».
Галина присела на краешек стула, вздыхая: «Ну, если надо значит надо. Только не перетрудитесь. Помните, в прошлый раз как у вас давление подскочило?».
«Ничего, обойдется, – баба Аня снова открыла сундук. – Вот, смотри...»
Она взяла со дна сундука поблекшие фотографии. Молодой Михаил в военной форме, она сама с маленькой дочкой на руках, уже после войны, с уставшими, но спокойными глазами. Их общая, тоже потемневшая фотография, сделанная в день свадьбы.
«Все это Маше. Пусть видит, из какого крепкого корня она выросла» - сказала она Галине.
«Смотри, – протянула она снимок внучке. – Это твой дед. Михаил. А это я, не узнаешь?». Маша присела на корточки рядом, взяв фотографию.
«Бабушка, какая ты красивая! А дед... он прямо как герой из кино».
«Герой и был, – тихо сказала старушка. – Но на этой карточке он просто жених, счастливый и живой. Вот это будет твое, – она указала на правую стопку. – А это... – она махнула рукой на левый столик, – это мое. И оно свое отслужит».
«Я пойду, Анна Федоровна, дел невпроворот. Внуков в гости жду, пирогов напекла. Вот вас угостила, теперь пойду дальше дела делать. А то, когда мои озорники приедут, никаких дел с ними не будет» - весело сказала Галина, поцеловала бабу Аню в щечку и засеменила к себе.
Оставшись одна в комнате, баба Аня опять продолжила свои раскопки.
Она достала похоронное извещение и несколько горьких писем от подруг, не переживших потерь. Темные страницы своей летописи она безжалостно отделяла от светлых. Стопка «для сожжения» росла.
«Нельзя грузить этим молодую душу. Пусть ее память о бабушке и деде будет светлой, как тот первый букетик» - подумала баба Аня и на душе стало спокойнее.
Когда Маша вышла, Анна Федотовна подошла к печке.
«Прощайте, – прошептала она. – Служить больше не надо». Она бросила их в огонь и пламя жадно лизнуло бумагу.
«Бабушка, что ты жжешь?» – снова появилась на пороге Маша, встревоженная запахом гари.
«Старые дрова, милая, – спокойно ответила баба Аня, закрывая заслонку. – Они уже свое отгорели».
Потом ее руки нашли старую шкатулку с документами. «А это... это наша жизнь, прописанная в справках». Тут была ее похвальная грамота от завода, и даже пожелтевшая инструкция по эксплуатации их первого телевизора.
На дне сундука, в углу, блеснула потускневшая медная брошь в виде ромашки. «Эх, брошечка... Носила тебя на лучшей кофте, когда в кино ходили».
Наконец, сундук опустел. Баба Аня вздохнула, словно сбросила с плеч неподъемную ношу. Она взяла со стола заветный узелок, тот, что был предназначен внучке, и перевязала его крепкой шелковой лентой. В нем была любовь, надежда, радость и тихая гордость за прожитую жизнь.
«А это тебе. Храни. Тут вся наша радость».
Маша бережно приняла сверток. «Спасибо, бабуль. Я все сохраню».
«Знаю, что сохранишь, – старушка закрыла крышку сундука и присела на кровать. – А теперь можно и чайку».
