Когда я увидела в телефоне свекрови переписку с золовкой о квартире, которую они подбирают на мои деньги, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Три года я отдавала Раисе Николаевне по пятнадцать тысяч в месяц «на лекарства». А она копила дочери на жильё.
Всё началось через полгода после свадьбы. Мы с Димой снимали однушку на окраине, экономили на всём, мечтали о своей квартире. Зарплаты хватало впритык — у него средненькая, у меня чуть побольше, но вместе мы худо-бедно сводили концы.
Раиса Николаевна приехала к нам как-то вечером. Села на кухне, вздохнула тяжело:
— Дети, мне неловко, но... Совсем плохо стало. Пенсия маленькая, а лекарства дорогие. Сердце шалит, давление скачет. Врач выписал новые таблетки, а они пятнадцать тысяч стоят. В месяц. Не знаю, как быть.
Дима сразу напрягся:
— Мам, у нас самих денег в обрез. Аренда, еда, коммуналка...
Раиса Николаевна кивнула, глаза опустила:
— Понимаю, сынок. Я ж не требую. Просто... не знаю, к кому ещё обратиться. Олеся своих проблем полна, ей самой помогать надо.
Олеся — это его младшая сестра. Двадцать пять лет, без работы, живёт с мамой. Вечно то курсы какие-то оплачивать надо, то на одежду денег просит.
Я посмотрела на мужа — он сидел, мрачный, молчал. Посмотрела на свекровь — та такая несчастная, жалкая. И сердце моё дурацкое екнуло.
— Раиса Николаевна, — сказала я, — я помогу. Буду переводить вам пятнадцать тысяч в месяц.
Дима уставился на меня:
— Оль, ты с ума сошла? Откуда?
— Найду. Подработаю. Не переживай.
Свекровь расплакалась, обняла меня:
— Оленька, спасибо тебе! Ты просто ангел! Я так благодарна!
Дима нахмурился, но спорить не стал. А я подумала: ну что такого? Женщина старая, больная. Надо помочь.
В тот же вечер я устроилась на подработку — три раза в неделю после основной работы консультировала клиентов онлайн. Уставала жутко, приползала домой к десяти вечера. Но пятнадцать тысяч набегали.
Первого числа каждого месяца я переводила свекрови деньги. Она благодарила в ответ, писала: «Оленька, ты спасаешь меня. Здоровья тебе».
Прошёл год. Потом второй. Я втянулась в этот ритм — работа, подработка, дом. Спала по пять часов, осунулась, похудела. Дима спрашивал иногда:
— Оль, может, хватит уже? Мать вроде нормально себя чувствует.
— Да ладно, три года уже помогаю. Не брошу же теперь.
Он пожимал плечами. Ему было всё равно, если честно. Лишь бы с него не требовали.
А потом случилось то, что всё перевернуло.
Мы были у свекрови на ужине. Раиса Николаевна готовила, Олеся накрывала на стол, Дима смотрел телевизор. Я вышла в туалет, возвращалась через коридор и увидела на тумбочке телефон свекрови. Экран горел — пришло сообщение.
Я не собиралась подглядывать. Честно. Но текст был крупный, я автоматически прочла: «Мам, смотри какую квартиру нашла! Однушка, но в хорошем районе. Два миллиона. Если ещё полгода накопим, хватит на первый взнос!»
Сердце ухнуло вниз.
Я взяла телефон, открыла переписку. И увидела.
«Мама, ты молодец, что придумала с лекарствами! Оля ведётся, даже не проверяет».
«Доченька, главное — регулярно. Каждый месяц пятнадцать тысяч. За три года уже больше пятисот набежало».
«А Димка не палит?»
«Да ему всё равно. Лишь бы с него не требовали».
«Ещё полгода — и соберём на взнос. Потом ипотеку оформим, а там видно будет».
Я стояла в коридоре, и руки тряслись так, что телефон чуть не выронила. Значит, никаких лекарств не было. Три года я пахала как лошадь, недосыпала, отказывала себе во всём. А деньги шли на квартиру золовке.
Положила телефон на место, вернулась на кухню. Села за стол. Все болтали, смеялись, ели. А я смотрела на свекровь и не могла поверить. Как можно? Как можно так нагло врать?
— Оленька, ты чего не ешь? — спросила Раиса Николаевна заботливо. — Тебе плохо?
Я посмотрела ей в глаза:
— Нормально. Просто устала.
— Ты много работаешь, деточка. Берегись, а то здоровье посадишь.
Я едва сдержалась, чтобы не влепить ей пощёчину.
Вечером дома я сказала Диме:
— Всё. Больше не буду переводить деньги твоей матери.
Он оторвался от телефона:
— Что случилось?
— Ничего. Просто больше не могу. Устала.
— Ну ладно. Она вроде и так нормально. Три года помогала, уже достаточно.
Вот так просто. Он даже не спросил, почему. Не поинтересовался, не обиделся за мать. Ему было плевать.
Первого числа я не стала переводить деньги. Через день позвонила свекровь:
— Оленька, милая, ты забыла перевести?
— Не забыла. Больше не буду.
— Что? Почему?
— Потому что не могу. Денег нет.
— Но как же... Оля, мне ведь нужны лекарства!
— Раиса Николаевна, вы три года обходились моими деньгами. Думаю, теперь как-нибудь справитесь.
Повисла тишина. Потом она тихо сказала:
— Ты что-то узнала.
Я усмехнулась:
— Узнала.
— Оленька, я могу объяснить...
— Не надо. Мне не интересно. Прощайте.
Повесила трубку и заблокировала её номер.
Через час Дима ворвался домой — взбешённый, красный.
— Оля, ты что творишь? Мать рыдает! Говорит, ты отказалась помогать!
— Правильно говорит.
— Но почему?!
Я посмотрела на него:
— Потому что твоя мать врала мне три года. Никаких лекарств не было. Она копила деньги на квартиру Олесе. На мои деньги.
Он застыл:
— Что?
— Всё так. Я видела переписку. Пятьсот с лишним тысяч за три года. Они собирали на первоначальный взнос. А я как дура работала на двух работах, думала, что спасаю больную женщину.
Дима опустился на диван, потер лицо руками:
— Господи... Я не знал. Честно.
— Знаю, что не знал. Тебе было всё равно.
Он поднял на меня глаза:
— Оль, ну что теперь делать?
— Ничего. Я закончила эту историю. А ты делай что хочешь. Хочешь — продолжай помогать маме. Только на свои деньги.
Он молчал, переваривая информацию.
А на следующий день случилось то, чего я совсем не ожидала.
В дверь позвонили. Я открыла — на пороге стояла Олеся. Взъерошенная, злая, с горящими глазами.
— Ты что себе позволяешь? — выпалила она с порога.
— Привет, Олеся. Проходи, не стесняйся.
Она ввалилась в квартиру:
— Из-за тебя всё рухнуло! Мы полгода до квартиры! Полгода! А ты взяла и отказалась платить!
Я скрестила руки на груди:
— Я не обязана оплачивать твоё жильё.
— Но мама говорила, что ты помогаешь ей с лекарствами!
— Твоя мама врала. Мне и тебе. Мне говорила про лекарства, тебе — что я в курсе насчёт квартиры. Манипулировала обеими.
Олеся опешила:
— То есть ты правда не знала?
— Не знала. Думала, помогаю больной женщине. А оказалось, спонсирую чужую квартиру.
Она села на диван, растерянная:
— Чёрт... А мама сказала, что ты согласилась. Что хочешь помочь мне встать на ноги.
— Вот видишь? Она обманула нас обеих. Тебе одно сказала, мне другое. И три года доила меня как корову.
Олеся молчала, что-то переваривая. Потом спросила:
— А почему ты не пошла к маме разбираться? Не устроила скандал?
— Потому что мне противно. Противно смотреть на человека, который так подло врёт. Проще просто перестать общаться.
— Но ты же понимаешь, что из-за тебя я теперь без квартиры?
Я рассмеялась:
— Олеся, тебе двадцать пять лет. Ты не работаешь три года. Сидишь на шее у матери. И ещё имеешь наглость обвинять меня в том, что я не хочу тебя содержать?
— Я не прошу содержать! Я прошу помочь!
— Нет. Я три года помогала. Хватит. Иди работай, копи сама.
Она вскочила:
— Ты эгоистка!
— Возможно. Зато не нахлебница.
Олеся выбежала, хлопнув дверью. А я стояла посреди комнаты и чувствовала странное облегчение. Как будто скинула с плеч тяжеленный груз.
Вечером Дима вернулся домой мрачный:
— Мать названивает. Просит тебя простить. Говорит, что всё объяснит.
— Не хочу слушать.
— Оль, она всё-таки моя мать...
— И что? Это отменяет то, что она три года нагло врала мне? Использовала меня?
Он вздохнул:
— Нет. Но может, стоит хотя бы выслушать?
— Дима, я устала. Три года я вкалывала на двух работах. Недосыпала, не покупала себе ничего, отказывалась от всего. Ради чего? Чтобы твоя мать копила деньги сестре на квартиру? Пока мы с тобой в съёмной живём?
Он молчал.
— Тебе не обидно? — спросила я. — Что мать предпочла помочь дочери, а не сыну? Что она врала нам обоим?
— Обидно, — признал он тихо. — Очень. Но она же мать. Что теперь, совсем перестать общаться?
— Я не запрещаю тебе общаться. Общайся сколько хочешь. Но я закончила. Не хочу видеть человека, который так со мной поступил.
Дима кивнул и больше не настаивал.
Прошла неделя. Свекровь разрывалась от звонков — названивала Диме, писала смс, даже пыталась прийти к нам домой. Я не открывала.
А потом случилось нечто странное.
Мне на работу пришла посылка. Без обратного адреса. Я открыла — внутри конверт. В конверте — пачка денег и записка.
«Оля, прости. Возвращаю всё, что ты дала. Здесь пятьсот сорок тысяч — всё до копейки. Я была неправа. Поступила подло. Не прошу прощения, знаю, что не заслуживаю. Просто хочу вернуть долг. Раиса».
Я сидела, уставившись на деньги, и не понимала, что происходит. Откуда у неё такая сумма? Она же копила три года, и то не набрала на первый взнос. Откуда сразу полмиллиона?
Вечером показала посылку Диме. Он тоже офигел:
— Откуда у неё столько?
— Не знаю. Может, продала что-то?
— Что она могла продать на полмиллиона? У неё же ничего нет.
Я пожала плечами.
А через два дня Олеся снова пришла. На этот раз тихая, растерянная.
— Можно войти? — спросила она с порога.
— Входи.
Она прошла, села на краешек дивана:
— Я хотела сказать... Прости. За тот раз. Я была неправа.
— Ладно. Забудем.
— Нет, подожди. Я должна объяснить. Мама продала свою квартиру.
Я не поняла:
— Что?
— Свою квартиру. Ту, в которой мы с ней жили. Продала за три миллиона. Отдала тебе пятьсот сорок тысяч. Остальное положила на депозит.
У меня отвисла челюсть:
— Зачем?!
— Она сказала, что не может жить с мыслью, что обманула тебя. Что ты три года работала ради неё, а она использовала тебя. И решила вернуть долг. А заодно наказать себя.
— Но где же она теперь живёт?
— Снимает комнату. В коммуналке. На окраине.
Я молчала, ошарашенная.
— Оля, — сказала Олеся тихо, — мама сделала плохо. Очень плохо. Но она осознала. И наказала себя сама. Не ради прощения. А потому что по-другому не может.
— А как же квартира? Для тебя?
Олеся усмехнулась грустно:
— Нет больше квартиры. Мама сказала: «Ты получишь её тогда, когда заработаешь сама. А я буду помогать тебе советом, а не деньгами, украденными у других».
— И что ты?
— А я пошла работать. Устроилась продавцом. Пока так. Потом, может, вырасту. Мама права — мне двадцать пять, а я до сих пор как ребёнок. Пора взрослеть.
Она встала:
— Я не прошу тебя простить маму. Не прошу возобновлять общение. Просто хотела, чтобы ты знала: она правда раскаялась. По-настоящему.
Олеся ушла, а я сидела с деньгами в руках и думала: что же теперь делать?