Сковорода третья. Блин двадцать четвёртый.

А взгляд, измученный пустотой, уносится вдаль безмятежной степи, качается поезд в безропотном рабстве повторов пути, пути кочевого, пути векового. И вижу, и знаю, там, там в глубине, в остывшей степи, где ветер ерошит седую ковыль, которая жмётся к балбале, ласкает её и жалобно тихо ей шепчет "проснись, проснись и останься, не уходи*. И внемлет подруге баба из камня, и чуть накренясь, о, тяжек покой, всё смотрит на Русь, Восток за спиной. И слышен из вечности топот копыт, то эхо сражений, то стон побеждённых, то тайна слиянья, свирепости дикой и жажды любить. Любить и владеть побеждённым. Здесь тайна любви и крови, той чёрной, что так непонятна закатным народам, что так вожделенна для кожи Востока, чей нерв оголён, чей нерв жаждет ласки. Так стой же, балбала, так пей же покой. Да только я знаю "и вечный бой, покой нам только снится, сквозь кровь и пыль, летит, летит степная кобылица и мнёт ковыль". Качается поезд, скрипит на пути, измученно диктор вещает "станция Оренбург"...