Свекровь Людмила Викторовна стояла на пороге моей съёмной квартиры и кричала так, что в подъезде эхо отдавалось от стен. Она обвиняла меня в том, что её сын — её единственный, выстраданный мальчик — погубил свою жизнь из-за меня. Я держалась за дверную ручку и молчала, считая про себя, сколько раз за последние три года слышала подобное.
— Максим был нормальным человеком! — голос срывался на визг. — А после развода с тобой спился, работу потерял, теперь непонятно где живёт!
Я пропустила её внутрь, закрыла дверь. В прихожей пахло свежей краской — вчера подкрашивала косяки, хозяйка разрешила. Людмила прошла в кухню, не снимая пальто, сумку прижала к груди. Лицо красное, глаза горят праведным гневом.
— Садитесь. Чай?
— Какой чай! Ты хоть понимаешь, что наделала?!
Я налила воды в чайник, включила. Села напротив, положила руки на стол. Так спокойнее — видеть их перед собой, не сжимать в кулаки.
— Людмила Викторовна, мы развелись два года назад. Максим тогда был взрослым мужчиной тридцати восьми лет. Что произошло за это время — не моя ответственность.
— Как не твоя?! — она ударила ладонью по столу, чашки звякнули. — Ты его бросила! Он любил тебя, а ты ушла к другому!
Я вздохнула. Опять эта песня. Людмила придумала себе версию событий и не желала слушать правду. Проще обвинить невестку, чем признать, что сын сам виноват в происходящем.
— Я ушла не к другому. Я ушла от Максима, потому что устала тянуть всё на себе. Работала, готовила, убирала, оплачивала счета. Он сидел дома, играл в приставку и жаловался, что на работе его не ценят.
— Врёшь! Он работал!
— Работал. Три месяца за пять лет. Остальное время искал себя. То программистом хотел стать, то дизайнером, то фотографом. Я оплачивала курсы, а он бросал через две недели.
Людмила замолчала, губы сжались в тонкую линию. Чайник вскипел, я заварила чай, поставила чашку перед ней. Она не притронулась.
— Максим творческий человек, ему нужно время найти своё призвание...
— Ему тридцать восемь лет было. Время вышло.
Тишина повисла тяжёлая, неловкая. За окном темнело — ноябрь, рано вечереет. Включила свет, лампа над столом залила кухню жёлтым уютным светом. Людмила наконец сняла пальто, села удобнее.
— Ладно, допустим, были сложности. Но ты же жена! Должна была поддержать, помочь! А ты сбежала при первых трудностях!
Я хмыкнула. Первые трудности. Пять лет тянуть инфантильного мужчину — это, видимо, разминка.
— Людмила Викторовна, я не сбежала. Я ушла, когда поняла, что меня используют. Максим не искал работу. Он ждал, когда я с работы вернусь, чтобы покормили, развлекли, дали денег на игры. Я была не женой, а мамой.
— Значит, плохой женой была, раз он к тебе так относился!
Фраза резанула. Я сжала чашку в руках, почувствовала тепло фарфора. Досчитала до десяти, как учила психолог. Не срываться. Не оправдываться.
— Хорошо. Тогда скажите — где Максим сейчас? Почему вы пришли ко мне, а не к нему?
Людмила отвела взгляд, пальцы нервно теребили ручку сумки.
— Он... не берёт трубку. Третий день. Я волнуюсь.
— Адрес знаете?
— Он съехал с квартиры два месяца назад. Сказал, снял комнату, но адрес не дал. Говорит, не хочет, чтобы я контролировала.
Я откинулась на спинку стула. Значит, так. Сын перестал выходить на связь, и мать ищет виноватых. Логично.
— И вы решили, что я в курсе, где он?
— Ты же была замужем! Может, знаешь его друзей, привычки, места, куда ходит!
— Людмила Викторовна, у Максима не было друзей. Были онлайн-знакомые по играм. Никаких встреч, никаких походов. Дома сидел постоянно.
Она схватила чашку, отпила чай. Руки дрожали, расплескала на блюдце. Я видела — под агрессией страх. Мать боится за сына, не понимает, что происходит, и пытается найти зацепку.
— Послушайте, — сказала мягче, — если хотите, я могу попробовать с ним связаться. У меня остался номер.
— Звонила с твоего номера! Не берёт!
— Тогда напишу в мессенджер. Может, ответит.
Людмила кивнула, вытерла глаза. Впервые за всё время я увидела её не злой мегерой, а просто уставшей женщиной, которая не знает, как помочь взрослому сыну.
Достала телефон, открыла переписку с Максимом. Последнее сообщение от него было четыре месяца назад: «Можешь одолжить десять тысяч? Верну через неделю». Я не ответила тогда. Знала — не вернёт.
Написала: «Макс, твоя мать волнуется. Выйди на связь».
Ответ пришёл почти сразу: «Скажи, что всё нормально. Просто нужно побыть одному».
Показала экран Людмиле. Она прочитала, лицо чуть расслабилось.
— Ну вот... живой хоть. Слава богу.
— Напишите ему сами. Скажите, что любите, что готовы помочь. Без упрёков и контроля.
Она кивнула, взяла свой телефон. Пальцы неуверенно тыкали в экран — технику осваивала плохо. Я отвернулась к окну, давая ей время.
За окном зажглись фонари, двор утонул в сумерках. Где-то лаяла собака, хлопали двери машин. Обычный вечер в спальном районе. А у меня на кухне сидит женщина, которая два года называла меня разлучницей и эгоисткой.
— Отправила, — сказала Людмила. — Он... он правда такой был? Ничего не делал?
Я повернулась к ней.
— Хотите честно?
— Да.
— Максим добрый, но безответственный. Он живёт в мире фантазий, где успех придёт сам, без усилий. Я пыталась его мотивировать, но он обижался, говорил, что я его не понимаю. А вы всегда принимали его сторону. Помните, как я попросила вас не давать ему денег, чтобы он начал искать работу? Вы назвали меня жестокой.
Людмила опустила голову.
— Я хотела помочь...
— Вы сделали из него ребёнка, который не умеет решать проблемы. А когда я ушла, он остался один, без подпорки. И не справился.
Она молчала, переваривая слова. Потом достала из сумки платок, вытерла нос.
— Что мне делать? Как ему помочь?
— Перестать решать за него. Максим должен сам захотеть измениться. Вы можете быть рядом, поддерживать, но не тащить на себе.
Людмила посмотрела на меня долгим взглядом, изучающим.
— Ты сильная. Я всегда думала, что ты холодная и расчётливая. А ты просто... взрослая. В отличие от моего сына.
Слова прозвучали неожиданно. Я не ждала признания, тем более от неё.
— Я просто устала быть мамой своему мужу.
Телефон Людмилы завибрировал. Она схватила его, прочитала сообщение. Лицо изменилось — из облегчённого стало встревоженным.
— Что такое?
Она протянула мне телефон дрожащей рукой.
— Он написал... я не понимаю, что это значит.
Я взяла телефон, прочитала сообщение от Максима: «Мама, прости. Я всё исправлю. Завтра всё закончится. Больше не волнуйся».
Холод пополз по спине. Фраза звучала двусмысленно. «Завтра всё закончится» — что закончится? Проблемы? Или что-то другое?
— Людмила Викторовна, когда вы последний раз видели Максима? Как он выглядел?
— Две недели назад. Пришёл за деньгами. Худой, бледный, глаза... странные. Я дала три тысячи, он ушёл быстро.
— На что деньги просил?
— Сказал, на еду.
Я набрала номер Максима. Долгие гудки, потом сбросил. Написала: «Макс, что значит «всё закончится»? Объясни».
Ответа не было. Людмила смотрела на меня с надеждой и страхом.
— Что он задумал? Ты знаешь?
Я не знала. Но интуиция подсказывала — что-то не так. Максим не был склонен к драматичным заявлениям. Если он написал так — значит, действительно что-то планирует. Вопрос — что именно?
— Нужно его найти. Сегодня. Сейчас.