Булгаков трижды мог уехать, и трижды что-то мешало. Финальную точку в этой истории поставил его легендарный разговор со Сталиным.
Коллеги по цеху: Бунин, Замятин, Набоков, уже выбрали путь изгнания. Булгаков мог бы последовать за ними. Он стоял на пороге эмиграции трижды. И трижды остался.
Почему? Ответ на этот вопрос — не просто страница биографии. Он проливает свет на всю его трагическую судьбуы. Судьбу человека, который предпочёл быть писателем без печати, но не писателем без Родины.
Владикавказ (1920): рок в обличье тифа
Первая возможность уехать была не выбором, а потоком. Гражданская война, 1919 год. Врач Михаил Булгаков мобилизован в армию Юга России. Он — часть огромного, обречённого мира, который откатывается к Чёрному морю. Вместе с частями Добровольческой армии он отступает через Кавказ.
Путь был ясен: Новороссийск или Крым, а оттуда — пароход в Константинополь, в эмиграцию. Это не был бы сознательный «выбор» интеллектуала, это была бы неизбежная эвакуация вместе с сотнями тысяч таких же, как он. Он почти наверняка разделил бы судьбу Куприна или Бунина.
Но в судьбу вмешался не комиссар, а бактерии. Во Владикавказе в феврале-марте 1920 года Булгаков тяжело заболевает возвратным тифом. Болезнь была страшной, он несколько недель провёл на грани жизни и смерти. А в XX веке несколько недель — это целая эпоха. Пока он лежал в бреду, Красная армия взяла город. Когда он, едва живой, встал на ноги, остатки белых уже уходили из Крыма.
Это была первая точка невозврата. Дверь захлопнулась не по его воле.
А вы знали, что у Кота Бегемота был прототип? Рассказываем в этом ролике:
Батум (1921): искушение свободой
Второй раз свою роль сыграл не фатум, а сознательное решение. В 1921 году Булгаков, твёрдо решивший стать писателем, рассматривает возможность эмиграции. Он добирается до Батума — последнего «окна» в Европу, дымящего, хаотичного порта, полного беженцев, шпионов и контрабандистов.
Здесь всё дышало отъездом. Пароходы, идущие в тот самый Константинополь, стояли на рейде. В своих «Записках на манжетах» он гениально передал эту лихорадочную атмосферу. Он ищет пути, встречается с капитанами, оценивает шансы. Но у него нет ни денег, ни связей. Есть только желание вырваться.
Именно здесь, на набережной, глядя на огни чужих кораблей, он делает свой первый личный выбор. Что его остановило? Страх перед неизвестностью? Паническая боязнь нищеты в чужой стране? Или уже тогда в нём говорил писатель, понимавший, что его единственный материал, его «топливо» — это Россия, её язык, её абсурд, её трагедия.
Вместо того чтобы отдать последние гроши контрабандисту, он покупает билет на поезд. Но не в Турцию, а в Москву. В голодную, страшную, но единственно возможную для него столицу его литературы. Дверь закрылась изнутри. Его оставил в России он сам.
Жизнь в осаждённой крепости
Конец 1920-х годов стал для Булгакова периодом тотального удушья. В 1929 году были сняты с показа все его пьесы, включая «Дни Турбиных» (временно), «Зойкину квартиру» и «Багровый остров». Новая пьеса «Бег» (1928), которую сам автор считал своей лучшей, была запрещена ещё до премьеры.
Пресса вела планомерную, истребительную травлю. Термин «булгаковщина» стал ругательством. По подсчётам самого писателя, за 10 лет о нём появились 301 ругательный отзыв и 3 благожелательных. Его обвиняли в «буржуазном вырождении», «смаковании» белогвардейской идеологии. Критик И. Бачелис писал: «Бег назад должен быть приостановлен... Постановка пьесы „Бег“ — это попытка протащить белогвардейскую апологию в советский театр, на советскую сцену, показать [...] написанную посредственным богомазом икону белогвардейских великомучеников советскому зрителю».
Это было не просто идеологическое давление, это была гражданская казнь. Запрет на постановки означал запрет на профессию и, как следствие, нищету. В письме к брату Николаю в Париж от 16 января 1930 г. он пишет: «… Все мои литературные произведения погибли, а также и замыслы. Я обречён на молчание и, очень возможно, на полную голодовку… Средств спасения у меня нет ― я сейчас уже терплю бедствие… У меня нет ни одной копейки…». Писатель был заперт в клетке молчания.
Москва (1930): разговор со Сталиным
Третья попытка была жестом отчаяния. Москва 1920-х, в которую он так рвался, к 1930 году превратилась в ад. Его пьесы запрещены. Его имя полощут в газетах, называя «литературным уборщиком» и «пособником буржуазии». Его не печатают. Это была творческая смерть.
Письмо Правительству СССР (1930)
К марту 1930 года, доведённый до отчаяния, Булгаков совершает акт, равный самоубийству или чуду. Он пишет знаменитое «Письмо Правительству СССР», адресованное, по сути, лично Сталину. Это не просто просьба, это ультиматум. Текст письма поражает своей откровенностью. Булгаков не кается и не юлит. Он прямо заявляет о своей «гибели» как писателя и просит:
«Я прошу Правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР...».
Он понимает, что это просьба о высылке. Но он предлагает и альтернативу, если первая просьба невыполнима:
«Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу Советское Правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссёра».
Он готов был стать даже «лаборантом-режиссёром» во МХАТе. Он просил не милости, а права на жизнь либо там, либо здесь, а также права на труд.
Ответом стал легендарный звонок Сталина 18 апреля 1930 года. Елена Сергеевна Шиловская (третья жена Булгакова с 1932 года) так запомнила этот момент:
«18 апреля часов в 6−7 вечера он прибежал, взволнованный, в нашу квартиру (с Шиловским) на Бол. Ржевском и рассказал следующее. Он лег после обеда, как всегда, спать, но тут же раздался телефонный звонок, и Люба его подозвала, сказав, что это из ЦК спрашивают.
М. А. не поверил, решив, что это розыгрыш (тогда это проделывалось), и взъерошенный, раздраженный взялся за трубку и услышал:
― Михаил Афанасьевич Булгаков?
― Да, да.
― Сейчас с Вами товарищ Сталин будет говорить.
― Что? Сталин? Сталин?
И тут же услышал голос с явно грузинским акцентом.
― Да, с Вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков (или — Михаил Афанасьевич — не помню точно).
― Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.
― Мы Ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А, может быть, правда — Вы проситесь за границу? Что, мы Вам очень надоели?
(М. А. сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса — да он и звонка вообще не ожидал — что растерялся и не сразу ответил):
― Я очень много думал в последнее время — может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.
— Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?
— Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.
— А Вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся…».
На следующий день Булгакова приняли во МХАТ ассистентом режиссёра. Ему дали жизнь, но отняли свободу. Дверь захлопнулась в третий раз, и теперь уже навсегда.
Несостоявшийся Париж (1934)
Ещё одна возможность покинуть СССР, на этот раз связанная не с эмиграцией, а желанием отдохнуть, восстановить силы и написать путевые заметки, появилась в 1934 году. Булгакову и его жене, Елене Сергеевне, удалось получить предварительное разрешение на поездку в Париж.
Это произошло после того, как писатель был принят в Союз советских писателей, что могло создать впечатление восстановления его положения. Из письма Булгакова В. В. Вересаеву:
«На два месяца — иной город, иное солнце, иное море, иной отель, и я верю, что осенью я в состоянии буду репетировать в проезде Художественного театра, а может быть, и писать».
Супруги начали готовиться к поездке. Однако в последний момент, когда оформление заграничных паспортов близилось к завершению, пришло сообщение об отказе. Таким образом, Булгаков вновь остался в Москве, а его мечта о встрече с братом Николаем в Париже осталась нереализованной.