Диадема лежала на прилавке и смотрела на меня. Именно смотрела — иначе это ощущение не описать. Три крупных александрита в платиновой оправе переливались из зеленого в багровый, словно подмигивали, а от самого украшения тянуло таким холодом, будто кто-то распахнул дверь морозильной камеры «Бирюсы».
— Так берете или нет? — молодой человек напротив нервно барабанил пальцами по стеклу витрины. Бледный такой, под глазами синяки, руки подрагивают. Не в себе, что ли? Хотя одет прилично — свитер финский, джинсы фирменные. Где только достал в наше-то время.
— Беру, конечно, — я профессионально улыбнулась, хотя внутри все сжималось от необъяснимой тревоги. — Документы есть? Происхождение?
— Бабушкино наследство, — выпалил он и тут же добавил: — Документов нет. Революция, сами понимаете... Семейная реликвия.
Семейная реликвия, как же. От которой избавляются со скоростью ошпаренной кошки. Но дело мое оценщицкое — принять, оценить, оформить. А то, что мурашки по спине бегают — так это от сквозняка, наверное. Октябрь на дворе, отопление еще не дали, чего удивляться.
— Триста рублей, — озвучила я сумму, занизив раза в три. Обычно клиенты торгуются, этот же схватил деньги, словно боялся, что передумаю, и выскочил из магазина так стремительно, что колокольчик над дверью захлебнулся звоном.
Я осталась наедине с диадемой. Взяла ее в руки — и чуть не выронила. Металл был ледяной, как будто его только что из снега достали. А ведь парень держал ее голыми руками минут пять, пока я разглядывала.
— Галина Петровна, вы че там возитесь? — из подсобки выглянула Клавдия, наша уборщица и по совместительству главный источник сплетен. — Чай остывает!
— Иду, Клавочка, иду.
Я убрала диадему в сейф и пошла пить чай с баранками. Обычный октябрьский день в городском ломбарде №7 Фрунзенского района. Если не считать того, что пальцы до сих пор покалывало от холода.
Ночью мне снилась женщина в белом. Красивая до одури — такие только на дореволюционных открытках бывают. Черные волосы волнами, глаза огромные, карие, с поволокой. И диадема на голове — та самая, с александритами. Женщина тянула ко мне руки и что-то шептала, но слов я не разбирала. Только губы читала: «По-мо-ги-те».
Проснулась в третьем часу ночи вся мокрая, сердце колотится, как после стометровки. Пошла на кухню водички попить, глянула на себя в зеркало над мойкой — и обомлела. Лицо белее простыни, а под глазами такие круги, будто неделю не спала.
— Догулялась, Галка, — сказала я своему отражению. — Сорок два года, а все в мистику играешь, как пионерка на страшилках.
Утром в ломбард заявился милиционер. Капитан Виктор Андреевич Сомов — так он представился, протягивая удостоверение. Высокий, плечистый, с пшеничными усами и хитрыми карими глазами. Из тех мужиков, что и в пятьдесят выглядят сорокалетними.
— По поводу антиквариата пришел, — объяснил он, устраиваясь на скрипучем стуле напротив моего стола. — Есть информация, что через ваш ломбард могут сбывать краденое.
— Да вы что! — я изобразила возмущение, хотя прекрасно знала, что иногда к нам и правда приносят сомнительные вещички. — У нас все по закону, с документами!
— С документами, говорите? — капитан усмехнулся в усы. — А что вчера приняли? Покажете?
Пришлось показывать. Достала диадему из сейфа — и снова этот холод, пробирающий до костей. Капитан взял украшение, повертел в руках, присвистнул:
— Ого! Это ж настоящий антиквариат. Дореволюционный, судя по всему. Александриты натуральные... Такая вещь на тысячи тянет, не меньше. А вы почем взяли?
— За триста, — призналась я, чувствуя себя полной дурой.
— За триста?! — он расхохотался. — Галина Петровна, вы либо святая, либо... Ладно, не буду говорить. А паспортные данные сдатчика есть?
Были, конечно. Алексей Волконский, двадцать шесть лет, прописка московская. Капитан переписал данные в блокнот, еще раз покрутил диадему и вернул мне.
— Странная вещица, — задумчиво протянул он. — Холодная какая-то. И тяжелая не по размеру. Вы поосторожнее с ней, Галина Петровна.
— В смысле? — я напряглась.
— Да так, интуиция. Пятнадцать лет в розыске — чутьё развивается. Что-то с этой диадемой не то. Может, и правда краденая. Я проверю.
Он ушел, а я осталась сидеть, уставившись на диадему. Александриты переливались, меняя цвет с зеленого на красный и обратно. Гипнотизировали, честное слово.
— Галина Петровна, вы совсем очумели? — Клавдия стояла в дверях с ведром и шваброй. — Час уже сидите, на эту железку пялитесь! Обедать пора!
Я встряхнулась, убрала диадему обратно в сейф. Но аппетита не было совершенно. Да и сил тоже — будто всю ночь мешки таскала, а не спала.
Вечером, вместо того чтобы идти домой к телевизору и борщу, я почему-то свернула к библиотеке имени Крупской. Сама не знаю, что меня туда потянуло. Наверное, фамилия сдатчика — Волконский. Княжеская ведь фамилия, историческая.
Библиотекарша Зоя Львовна, божий одуванчик в очках с линзами как донышки стаканов, обрадовалась мне как родной:
— Галочка! Сто лет не заходила! Что, детектив новый Агаты Кристи ищешь?
— Да нет, Зоя Львовна. Мне бы чего-нибудь по истории дворянских родов. Волконские интересуют.
— Волконские? — она оживилась. — Ох, это ж знаменитый род! Декабрист Волконский, его жена Мария в Сибирь за ним поехала, представляете... Сейчас, сейчас...
Она упорхнула в хранилище, а вернулась с охапкой пыльных фолиантов.
— Вот, смотрите. Тут и генеалогия, и портреты, и история рода. А что интересует-то конкретно?
— Да так, — я пожала плечами. — Вещь одну в ломбард принесли, якобы фамильная. Хочу проверить.
Два часа я просидела над книгами. И нашла. Нашла ее — женщину из моего сна. Княгиня Александра Николаевна Волконская, урожденная Оболенская. Красавица, фрейлина императрицы, хозяйка литературного салона. На фотографии 1913 года — в бальном платье и той самой диадеме с александритами.
«Пропала без вести в 1918 году при невыясненных обстоятельствах. По одной версии, эмигрировала. По другой — погибла во время революционных событий. Тело не найдено».
Я перелистнула страницу — и похолодела. Там была еще одна фотография, сделанная незадолго до исчезновения. Княгиня сильно изменилась — осунулась, постарела, в глазах появилось что-то лихорадочное, почти безумное. Подпись гласила: «А.Н. Волконская. 1918 год. После гибели старшего сына увлеклась спиритизмом и оккультными практиками».
— Нашла что искала? — Зоя Львовна заглянула через плечо. — Ой, а это княгиня Волконская! Про нее легенды ходили...
— Какие легенды?
— Да разные. Говорили, будто она душу дьяволу продала за вечную молодость. Колдуньей была, короче. Но это все сказки, конечно. Хотя... — она понизила голос, — моя бабушка рассказывала, что видела ее уже после революции, в двадцатых годах. И выглядела княгиня точно так же, как до революции. Не старела совсем.
Я вернулась домой на ватных ногах. Голова кружилась, перед глазами плыли круги. Легла спать в девять вечера — небывалый случай для меня, совы законченной.
И снова она пришла. Княгиня Александра. Только теперь она была ближе, четче. Я видела каждую морщинку на ее лице — да-да, вблизи она оказалась не такой уж молодой. Видела алчный блеск в глазах. И слышала голос — низкий, с хрипотцой:
— Отдай... Отдай то, что принадлежит мне по праву... Твоя сила... молодая, свежая... Отдай...
Проснулась я от того, что не могла дышать. Будто кто-то сдавливал горло ледяными пальцами. Рванулась, закашлялась, глотая воздух. Включила свет — и заорала.
На моей подушке лежала седая прядь. Моих волос. Я подскочила к зеркалу — так и есть, слева, над виском, пробивается седина. Хотя вчера еще ничего не было!
Утром я выглядела так, будто постарела лет на пять. Клавдия всплеснула руками:
— Галина Петровна, да что с вами? Вы больны? Может, врача?
— Не надо врача, — я махнула рукой, хотя самой хотелось выть. — Просто устала.
В обед снова появился капитан Сомов. На этот раз — взволнованный и серьезный.
— Галина Петровна, мне нужно еще раз взглянуть на диадему. И вообще... Есть разговор.
Я молча достала украшение. Руки тряслись так, что я едва удержала ключ от сейфа.
— Так вот, — капитан сел напротив, сцепив руки в замок. — Я навел справки. Алексей Волконский — правнук той самой княгини Волконской, что пропала в восемнадцатом году. И знаете, что интересно? Его отец умер в сорок два года. Дед — в сорок три. Прадед — в сорок один. Все — от сердечного приступа. И все — после того, как некоторое время владели этой диадемой.
— Что вы хотите сказать? — я еле выдавила из себя.
— А то, что парень этот, Алексей, сбежал из Москвы. Бросил работу, квартиру, невесту. Приехал сюда и первым делом — к вам, избавиться от фамильной драгоценности. Я с ним созвонился. Он... в общем, он утверждает, что диадема проклята. Что в ней живет дух его прабабки, которая питается жизненной силой владельцев.
— Бред какой-то, — пробормотала я, хотя сердце ухнуло куда-то в пятки.
— Я тоже так подумал. Но, Галина Петровна... Вы на себя в зеркало смотрели? Вы за два дня так изменились, будто месяц не спали. И эта седина...
Он показал на мой висок. Седая прядь за ночь стала шире.
— И что делать? — я уже не скрывала панику.
— Для начала — верните диадему Волконскому. Пусть сам разбирается со своими фамильными проклятиями.
— Не могу! Он же деньги получил, товар сдал... По закону...
— Закон — законом, а вас надо спасать, — жёстко сказал капитан. — Я оформлю изъятие на проверку.
И тут дверь магазина распахнулась. На пороге стоял Алексей Волконский. Бледный, как мел, с трясущимися руками.
— Простите, — выдохнул он. — Простите меня, Христа ради! Я думал... думал, если от нее избавлюсь... Но она вернулась! Во сне вернулась! Говорит — или я к ней приду, или она сама придет за мной. И за вами... За всеми придет!
— Так, спокойно, — капитан встал, придвинулся ко мне ближе. Защищает, что ли? — Давайте по порядку. Что за история с этой диадемой?
Алексей рухнул на стул, обхватил голову руками:
— Прабабка моя... Княгиня Александра... Когда сын ее погиб на фронте в семнадцатом, она с горя помешалась. К оккультистам всяким ходила, сеансы устраивала. А потом... потом нашла какую-то старуху-ведьму. Та ей и подсказала — мол, можно жить вечно, если заключить душу в драгоценный камень. Только питаться эта душа будет силой живых. Прабабка согласилась. Выбрала диадему — подарок мужа, с александритами. Александриты же меняют цвет, это важно было для ритуала...
— Бред собачий, — буркнул капитан, но голос у него был неуверенный.
— Бред? — Алексей вскинулся. — А почему тогда все мужчины в нашем роду умирают молодыми? Почему я за неделю владения диадемой чуть не сдох?
Я машинально потрогала волосы. Вот она, седая прядь — чуть другая на ощупь.
— И что вы предлагаете? — спросил капитан.
— Уничтожить ее. Разбить, расплавить, не знаю! Только так можно разрушить заклятие.
— А если... — я сглотнула, — если ваша прабабка и правда там, внутри? Что с ней будет?
Алексей посмотрел мне прямо в глаза:
— Она умрет. Окончательно. Как и должна была умереть семьдесят лет назад.
Мы молчали. В магазине было тихо, только старые часы на стене тикали. И вдруг — все лампы разом мигнули и погасли. В наступившей темноте александриты на диадеме засветились красным, как угли.
И я увидела ее.
Княгиня Александра стояла посреди магазина. Полупрозрачная, но с каждой секундой становившаяся все более материальной. Красивая и страшная одновременно. Глаза горели алым, как камни в диадеме.
— Не смейте, — прошипела она. — Это мое! Моя жизнь! Я имею право!
— Вы не имеете права красть чужие жизни! — я сама не знаю, откуда во мне взялась смелость. Может, от злости — терпеть не могу, когда меня используют.
Княгиня рассмеялась — и от этого смеха кровь застыла в жилах:
— Красть? Я беру то, что мне дают добровольно! Вы же сами взяли диадему, сами надели ее...
— Я не надевала!
— Во сне надевала. Каждую ночь. И отдавала мне свою силу, свою молодость...
Капитан Сомов вдруг шагнул вперед, загораживая меня собой:
— А ну исчезни, нечисть!
Княгиня только рассмеялась громче:
— Советский человек в привидения не верит! Как же, как же... А вот поди ж ты — стоит передо мной во плоти... почти во плоти...
Она протянула руку к диадеме — и та поднялась в воздух, поплыла к ней. Алексей бросился наперерез, пытаясь схватить украшение, но призрачная рука княгини отшвырнула его, как котенка. Парень врезался в стеллаж, посыпались вазы и статуэтки.
И тут я поняла, что делать.
Я схватила с полки первое, что попалось под руку — здоровенный бронзовый подсвечник времен НЭПа, килограмма на три весом. И со всей силы шарахнула по диадеме, висящей в воздухе.
Раздался звук, похожий на взрыв хрусталя. Александриты разлетелись во все стороны, платиновая оправа треснула. И княгиня... княгиня закричала.
Это был не человеческий крик — так, наверное, кричит душа, когда ее разрывают на части. Стекла в витринах задрожали, посыпалась штукатурка с потолка. Призрак заметался по магазину, то становясь почти плотным, то расплываясь дымом.
— Нет! — выла она. — Я не хочу умирать! Я хочу жить! Жить!
И вдруг бросилась на меня. Ледяные пальцы сомкнулись на горле, в глаза ударил красный свет. Я чувствовала, как она тянет из меня последние силы, как высасывает саму жизнь. Ноги подкосились, перед глазами поплыли черные круги.
— Галина! — капитан Сомов пытался оттащить меня, но его руки проходили сквозь призрак. — Галина Петровна, держитесь!
А я вдруг подумала о дочке. О Наташке, которая учится в Ленинграде на филфаке. Которая звонит раз в неделю и рассказывает о своих мальчиках и экзаменах. Которая еще не знает, что я развелась с ее отцом, потому что я не решилась сказать по телефону. Которая ждет меня на ноябрьские праздники.
Я не имею права умереть. Не сейчас.
— А пошла ты! — прохрипела я и со всей силы, которая еще оставалась, оттолкнула призрак.
И — о чудо! — она отлетела. Потому что моя материнская любовь, моя жажда жизни оказалась сильнее ее вампирского голода.
Княгиня Александра стояла посреди магазина, и я впервые увидела ее такой, какой она была на самом деле — не красавицей из портретов, а измученной, обезумевшей от горя матерью, которая не смогла пережить смерть сына. Которая так отчаянно цеплялась за жизнь, что превратилась в монстра.
— Мой мальчик, — прошептала она, и по ее призрачному лицу потекли призрачные слезы. — Мой Сереженька... Я только хотела дождаться его с войны... А потом... потом уже не могла остановиться...
Она начала таять. Медленно, как утренний туман под солнцем. Последнее, что я увидела — ее глаза. Уже не алые, а зеленые, редкого оттенка, но человеческие. Благодарные.
— Простите, — прошептала она и исчезла.
В магазине повисла тишина. Потом Алексей застонал, поднимаясь с пола. Капитан Сомов помог мне сесть на стул — ноги все еще не держали.
— Ну и дела, — выдохнул капитан. — Я, конечно, в рапорте этого писать не буду. Спишем на... на что-нибудь спишем.
— А диадема? — спросил Алексей.
Мы посмотрели на пол. Там валялись осколки александритов и погнутая платиновая оправа. Обычный металлолом и битое стекло.
— Какая диадема? — капитан пожал плечами. — Никакой диадемы не было. Был бракованный товар, который пришлось утилизировать. Так ведь, Галина Петровна?
Я кивнула. А что еще оставалось делать?
Алексей собрал осколки в платок, аккуратно завернул:
— Я их в церкви освящу и закопаю. На всякий случай. Мало ли...
Он ушел, а мы с капитаном остались вдвоем в разгромленном магазине. Клавдия, слава богу, как раз ушла по делу в ЖЭК — не пришлось ничего объяснять.
— Чаю? — предложил Виктор Андреевич. — У вас же тут чайник есть?
— Есть. И заварка есть. И даже печенье.
Мы пили чай и молчали. А потом капитан вдруг сказал:
— А седина вам идет. Солидности добавляет.
Я фыркнула:
— Ага, солидности. Старухой в сорок два года стала.
— Какая вы старуха? — он возмутился. — Вы — женщина в самом расцвете! И вообще... Может, в кино сходим? «Любовь и голуби» идет, говорят, хороший фильм.
Я посмотрела на него — на его пшеничные усы, добрые карие глаза, надежные плечи. И подумала — а почему бы и нет? Жизнь-то продолжается. И она у меня одна — не призрачная, не краденая, а своя, настоящая.
— Сходим, — согласилась я. — Только сначала надо тут прибраться. И начальству объяснить, куда витрина делась.
— Поможем, — капитан закатал рукава. — Вместе справимся.
И мы справились. И с уборкой, и с начальством, и вообще — со всем справились. А седую прядь я закрашивать не стала. Пусть остается — как напоминание. О том, что жизнь — штука хрупкая и драгоценная. И что никакие александриты, даже самые волшебные, ее не стоят.
А еще через год мы с Виктором поженились. Наташка сначала фыркала — мол, мама, ты что, в твоем возрасте! А потом приняла. Особенно когда Витя научил ее водить машину на своих старых «Жигулях».
Живем душа в душу. Только иногда, особенно осенью, когда рано темнеет и холодает, я вспоминаю княгиню Александру. И думаю — нашла ли она наконец покой? Встретилась ли со своим Сереженькой?
Хочется верить, что да.
А диадему ту больше никто не видел. Алексей сдержал слово — освятил осколки и закопал. Где — не сказал. Оно и к лучшему.