***
Море у деревни Усть-Язва не было синим. Оно было цветом свинцовой плиты, тяжелым, маслянистым и всегда неподвижным, даже в самый яростный шторм. Оно не било в берег волнами — оно медленно, как желе, дышало, и на его поверхности плавали странные, фиолетовые пенистые сгустки, пахнущие гнилыми миндалинами. Старики шептались, что это не море, а щупальце, случайно оторвавшееся от чего-то огромного, что спит на дне, и теперь гниет здесь, отравляя воду и воздух.
Старик Агафон, чья лодка была не деревянной, а сшитой из высушенных кишок неопознанных морских тварей, уже третью неделю не мог поймать ничего, кроме бледных, слепых существ с слишком большим количеством плавников. Его последняя сеть запуталась во чём-то. Он потянул, и из чёрной воды показалось нечто.
Это была не рыба. Это было существо, напоминавшее угря, но состоявшее из чистого, живого золота. Её чешуя не отражала свет — она, казалось, генерировала его сама, отливая мертвенным, зелёным сиянием, которое резало глаза. Её глаза были двумя крошечными чёрными дырами, уходящими в бесконечность, лишёнными каких-либо мыслей, кроме холодного, вневременного знания.
Она не билась. Она смотрела на него. И тогда в его голове, минуя уши, прозвучал Голос. Он не был соткан из звуков. Это было ощущение ржавых гвоздей, вонзаемых в кору мозга, шепот с противоположной стороны сна.
«Отпусти. Исполню немоту твоей души».
Агафон, дрожа, разобрал сети. Тварь скользнула обратно в пучину. Он не помнил, как добрался до своей лачуги, где его жена, старуха Фёкла, уже тридцать лет кашляла чем-то чёрным и липким.
— Поймал что-нибудь, старый хрыч? — просипела она.
— Поймал, — выдавил он. — И отпустил. Она… говорила.
Он рассказал. Фёкла, чьи глаза потухли от безнадёги, вдруг оживилась. В них загорелся тот самый ужасный, алчный огонёк, что толкает человечество на самые тёмные дела.
— Дурак! Проси! Проси новое корыто! Это же Золотая Рыба!
На следующее утро у их дверей стояло корыто. Оно было высечено из того же мерцающего, костяного материала, что и скелеты существ, иногда выброшенных морем. Оно было тёплым на ощупь и пульсировало.
Фёкла ликовала. Но через час её восторг сменился ужасом. Вода, налитая в корыто, мгновенно становилась чёрной и начинала шевелиться. Из неё выползали микроскопические, слепые черви, которые пытались зарыться в кожу.
За корытом последовала изба. Не деревянная, а слепленная из спрессованного ила и костей, с окнами, похожими на пустые глазницы. Воздух внутри был густым и солёным, им было невозможно дышать. Стены покрывались слизью и по ночам шептались голосами утопленников.
Каждое исполненное желание не приносило облегчения. Оно искажало реальность, вплетая в ткань их существования всё больше безумия и уродства. Фёкла, одержимая манией величия, заставила старика просить сделать её Морской Владычицей.
Она проснулась на следующий день не на троне, а в пещере на берегу. Её нижняя часть тела срослась со скалой, превратившись в подобие гигантского морского анемона. Щупальца, покрытые язвами, тянулись от неё к воде, бесцельно шевелясь. Она могла чувствовать каждую каплю в море, каждое существо, ползающее в глубине. И это знание было невыносимой пыткой. Она кричала, но из её рта вырывались лишь пузыри и стаи слепых креветок.
Старик, обезумев от горя и ужаса, в последний раз вышел к воде.
— Рыбка! — закричал он. — Верни всё как было! Я ничего не хочу! Оставь нас в покое!
Вода вздыбилась. На поверхности показалась Золотая Тварь. Её чёрные глаза-бездны были теперь полны не холодного безразличия, а чего-то иного. Огромного, нечеловеческого раздражения.
«НЕ БЫЛО. НЕ БЫЛО ПОКОЯ. БЫЛО ЛИШЬ ОЖИДАНИЕ. ТВОЁ ВМЕШАТЕЛЬСТВО НАРУШИЛО ТИШИНУ ПРОСТРАНСТВА МЕЖДУ ЗВЁЗДАМИ. ТЕПЕРЬ ВРАТА ПРИОТКРЫТЫ. ЦЕНА ЗАКРЫТИЯ — ТО, ЧТО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ ДУШОЙ. ВАШЕЙ… И ТЕХ, КТО СЛЫШАЛ».
Старик упал на колени. Он почувствовал, как что-то внутри него рвётся. Не метафорически. Физически. Какая-то невидимая нить, связывавшая его с реальностью. Он перестал чувствовать холод, голод, страх. Он смотрел на море и видел уже не воду, а бесконечные, пульсирующие узоры тёмной геометрии, что лежат в основе мироздания.
Он вернулся в свою старую лачугу. Фёкла-чудовище продолжала беззвучно кричать в своей пещере. Деревня Усть-Язва медленно погружалась в безумие. Люди видели сны, которые оставляли на их простынях следы иной биологии, река текла вспять, а дети рождались с прозрачной кожей и глазами, как у той самой рыбы.
Агафон сидел у своего корыта, глядя в стену. Он был свободен. Свободен от желаний, от надежд, от самого себя. Он был всего лишь пустой оболочкой, сосудом, из которого было выпито всё человеческое. Он достиг покоя. Того самого покоя, что царит в могиле, на дне океана и в сердце умирающей звезды.
И где-то в глубине, под тяжелой толщей не-воды, Древнее, чьим посланником была Рыбка, на мгновение приоткрыло один из своих спящих глаз. И этого было достаточно, чтобы тень безысходности легла на весь мир. Навсегда.
***