Что делает русскую литературу одной из величайших в мире? Почему вымышленные герои Достоевского кажутся реальнее исторических личностей? Как русским писателям удалось уловить трагикомедию жизни и вернуть словам их истинную силу?
Паоло Нори, известный итальянский писатель, переводчик и исследователь русской литературы, пытается ответить на эти вопросы. Его книга — не сухое академическое исследование, а живое, остроумное и личное путешествие по творчеству Пушкина, Толстого, Достоевского, Ерофеева, Гоголя и Бродского. Нори показывает — именно "сумасшедшие русские" за два века создали одну из самых глубоких литератур мира, более близкую к реальности, чем сама жизнь.
С Паоло Нори мы заочно знакомы не один год по запрещённой сети, не так давно мне даже случилось прояснить ему один (совершенно неважный, но бесконечно культовый) термин из "Мастера и Маргариты", так что "Этих сумасшедших русских" я взял, что называется, не глядя.
И не ошибся. Книга замечательная, а главное, написана с огромной любовью к русской литературе.
Правда, есть тут и свои нюансы. Например, в ней всего 160 страниц, и примерно треть занимает эссе, к русской литературе прямого касательства не имеющее. Так что курс русской литературы получился ОЧЕНЬ кратким. Да по сути это и не курс вовсе, а скорее заметки - едкие, хлёсткие заметки скорее о нас, чем о литературе вообще, тем более русской.
В некотором смысле Паоло пишет, как писали обэриуты: ни разу не весело, но гомерически смешно. И одновременно донельзя тоскливо.
Позволю себе процитировать.
Однажды в нулевые годы нынешнего столетия я ехал по Транссибирской магистрали из Москвы во Владивосток, и на какой-то станции в вагон подсел работяга, сварщик, который стал цитировать «Онегина», Пушкинский роман в стихах. Меня поразило, насколько для него это было естественно, хотя, если разобраться, в этом нет ничего удивительного, потому что первые строки романа «Евгений Онегин», написанного на заре девятнадцатого века и положившего начало современной русской литературе, самое первое четверостишие: «Мой дядя самых честных правил, / Когда не в шутку занемог, / Он уважать себя заставил / И лучше выдумать не мог», – в России знают даже пятилетние дети.
Однако если мы возьмем какое-нибудь итальянское стихотворение, созданное примерно в одно время с «Онегиным», ну, скажем, «Пятое мая» Алессандро Мандзони, начинающееся словами: «Ei fu. Siccome immobile, / Dato il mortal sospiro, / Stette la spoglia immemore / Orba di tanto spiro…» («Его не стало. Замерло беспамятное тело, / Едва душа с дыханием последним отлетела»), – и прочитаем эти архаичные строки пятилетнему итальянскому ребенку, я не уверен, что он вообще что-то поймет. Там, в поезде, мне пришло в голову провести такой эксперимент по возвращении в Болонью, например со своей дочерью Ирмой, которой тогда как раз было пять лет.
Но потом я об этом забыл.
P. S. Извините, не могу без ложки дёгтя. (Уже в который раз) не могу понять, как можно, цитируя в переводе на русский русских писателей, давать эти цитаты с ошибками, от которых у означенных писателей, будь они ещё живы, приключился бы удар. Куда смотрели переводчик и редактор?
#нонфикшн #литературоведение #имхи_и_омги