Село, застывшее между небом и землей
Высоко в горах, где небо казалось таким близким, что до него можно было дотянуться рукой, прилепилось к скале селение Маза. Воздух здесь был прозрачен и густ, словно горный мед, а вершины-великаны круглый год носили белоснежные папахи из облаков и льда. Домики из серого камня, выраставшие прямо из скал, были разбросаны по склону, а узкие, как козьи тропки, улочки-серпантины вились между ними, открывая с каждым поворотом захватывающие дух виды на царство орлов. По утрам Маза тонула в молочном тумане, просыпаясь медленно и нехотя. А по вечерам заходящее солнце совершало свой ежедневный ритуал прощания, заливая заснеженные пики нежным румянцем, который медленно таял, уступая место пронзительно-холодным звездам. Но за этой величавой, неторопливой красотой природы кипели совсем иные, человеческие жизни — полные любви, горя, предательства и милосердия.
Судьбы двух сестер
В этой каменной ладони гор и родились, и выросли две сестры — Гуля и Хури. Словно два разных цветка на одном стебле, они были непохожи. Гуля — ясноглазая, с лучезарной улыбкой, в которой читалась вся доброта мира. Ее смех звенел, как вода в горном ручье. Хури же была ее противоположностью: тонкие, словно выточенные из кости черты лица и глубокие, задумчивые глаза, в которых таилась тихая печаль. Судьба распорядилась так, что обе вышли замуж, обе познали материнство — Гуля родила пятерых, Хури — четверых, — но их жизни оборвались одинаково трагично и слишком рано. Они умерли при родах, с разницей всего в один год, оставив после себя незаживающую рану.
Их мать, старая Ханум, к тому времени уже упокоилась на сельском кладбище. На «кутане» — площади для собраний у подножия гор — старейшины, попыхивая трубками, шептались: «Ханум ушла вовремя. Бог уберег ее от самого страшного — видеть, как земля принимает твоих детей. Счастливая мать».
Дети Гули: Луиза, Магомед, Зарема, Ася и Али
Им выпал счастливый жребий. Их отец, Руслан, был человеком из крепкой горской породы — спокойным, как сама скала, и надежным. Он боготворил Гулю, и ее уход стал для него ударом, но он не сломался. Через год он привел в дом новую жену, Марьям. Она была подобна теплому солнцу, пробивающемуся сквозь тучи. Марьям не просто исполняла обязанности — она отогрела сиротские души. Ночью, при свете керосиновой лампы, она подшивала им штаны, а днем ее ласковые руки разливали по мискам ароматный шурпу. Когда родились ее собственные двойняшки, в доме не появилось разделения. Все семеро были ее детьми. В их жилище, пусть и бедном, всегда пахло свежим хлебом и царило непоколебимое тепло. Казалось, сама любовь, которую Гуля не успела растратить, продолжила свой путь через руки Марьям.
Дети Хури: Адам, Жанна, Лейла и Заира
Их судьба была высечена из более темного камня. Отец, Ибрагим, носил в груди постоянную бурю. Его характер был едким и взрывным, как шипучка. Хури прожила с ним, как на краю пропасти. Он ревновал ее ко всему живому: к солнцу, что ее ласкало, к ветру, что играл ее волосами. Ярче всего это проявилось на свадьбе ее брата.
— «Никуда ты не пойдешь!» — рявкнул Ибрагим, его лицо исказила злоба.
— «Но это же мой брат! Один день, я умоляю!» — рыдала Хури, вцепившись в его рукав.
Он оттолкнул ее. Но она сбежала. Пробралась тайком, и сердце ее разрывалось, глядя на веселье со стороны. В тот вечер она танцевала лишь глазами, предчувствуя свою горькую участь.
После ее смерти детям стало еще тяжелее. Ибрагим женился на Патимат. Она не была злодейкой, но была пустотой. Она не била детей, она их не замечала. Старший, Адам, ходил вечно голодный, с синяками усталости под глазами. Младшая, Заира, плакала по ночам, зовя маму, но Патимат делала вид, что не слышит. Ибрагим же, связав жизнь с новой женой, стал еще свирепее. Вся его невысказанная ярость обрушилась на безответную Патимат. Побои стали ее уделом. Однажды, собрав остатки воли, она сбежала, бросив вМаза и Ибрагима, и своих троих детей от первого брака. Но и бегство не принесло спасения: свои дети не простили ей этого, а родной отец встретил ее с кулаками. Несчастная, затравленная, она вернулась к Ибрагиму, но ее сердце, не знавшее ласки, окаменело окончательно. Полюбить детей Хури она была не способна; лишь холодное, бытовое равнодушие.
Эхо милосердия
Годы спустя Ибрагима сразил удар. Патимат осталась одна — больная, никому не нужная. И тогда ее, сгорбленную и седую, к себе в дом привела за руку Жанна, старшая дочь Хури. Девушка, чье детство украли жестокость и равнодушие, нашла в себе силы на невозможное — на милосердие.
Соседки, встретив Жанну у колодца, качали головами:
— «Зачем ты ее взяла, Жанна? Святая что ли? Она бы тебя, на твоем месте, к порогу не подпустила!»
Жанна поправляла платок и тихо, но твердо отвечала:
— «Она не любила нас, это правда. Но руки свои она нам не ломала. Стирала нашу одежду, хоть и без усердия. Купала нас, хоть и без ласки. Она была тенью, но даже тень дает прохладу в зной. Не могу я оставить ее умирать в одиночестве».
И пока сплетницы на «кутане» судили да рядили, «судьба-злодейка» и «судьба-удачница», жизнь в Маза продолжала свой вечный круговорот.